Казачка
Шрифт:
Кажется, совсем недавно большой блестящий автобус забирал маму, трех моих сестер и увозил их из совхоза в Большой театр на репетицию предстоящего концерта самодеятельности, в котором будут выступать артисты со всей страны. Это была ее стихия! Как пылко она распоряжалась аранжировкой, чтоб петь на четыре голоса. Жаль было маму: мы видели, как она держалась за правый бок перед выходом, превозмогая боль.
— Сестры Мордюковы! — объявляют.
Я сижу в партере, наслаждаюсь красивым пением, горжусь своими самыми близкими. Меня в концерт не включили, потому что я профессиональная
В последний раз, возвратившись с репетиции, мама с белыми губами села на табуретку и сказала:
— Простите меня, дети, больше не поеду.
Вскоре ее забрали в стационарную больницу. Руководитель самодеятельности расстроился. Оставил сестер моих Люду и Наташу спеть в два голоса «Сулико». Иностранцы аплодировали им вовсю: две хорошенькие девушки со светлыми косами прекрасно исполнили песню на грузинском языке. Получили приз: газовые косыночки и браслеты грузинской чеканки. Мастер — Коба Гурули. Когда пришли к маме, она приподнялась на постели и, радостная, попросила дочерей: спойте «Сулико» как там и станьте так же, как там, на сцене.
Да, она могла бы стать прекрасной актрисой, это все замечали. Известные режиссеры и актеры интересовались, когда приедет Ирина Петровна. Я уже писала, что ею восхищался Алексей Денисович Дикий. Он грустнел даже, слушая мамино пение. Самойлов, Герасимов, Шпрингфельдт, все они были в восторге от тембра ее голоса, ее музыкальности. Как же несправедлива судьба. Только стали выпутываться из тисков тяжелой жизни. Попели бы на радость себе и людям. Нет, умирай! Да помучительней, подольше!
Плакать уходили в лес, чтобы она не видела наших слез.
— Как умру, не плачьте… Пойте наши песни, которые мы вместе пели.
Материнское сердце как бы загодя, авансом утешало плачущих детей.
С похорон пришли, я села к столу, кем-то накрытому для поминок, и подумала: «Я не дочь… я ничья не дочь. Я тетка». Физически прочувствовала — тетка.
Мамочка, дорогая, мне и сейчас тебя не хватает, хотя я уже старше, чем была ты.
Часть II
Не плачь, казачка!
Утречко
Раннее летнее утро. Цветет яблоня. Сидим под нею и завтракаем. Появляется в частоколе личико соседского мальчика Толи.
— Нонк! Вы завтракаете?
Я ехидно молчу — обижена на него.
— Вы пышки едите?
— Пышки, — говорит мама.
— Нонк! Если б у меня были пышки, я б тебе дал.
— А вы еще не завтракали?
— Не-е, у нас корова не доится…
Я как можно выше поднимаю пышку, намазанную медом, и, задрав голову, откусываю.
— Нонк, вы с медом пышки едите?
— С медом! — отвечаю.
— Если б у меня был мед, я б тебе дал.
— Заходи, — приглашает мама.
— Ему нельзя, — говорю.
— Почему, Толик?
— Батько и мамка сказали, шо ваш батько — дурак. Ваш батько в красной рубашке ходит.
— А вы кулаки! — обижаюсь я.
— Цыть! — шлепнула мама ладонью по столу. — Вас еще на свете не было, когда их раскулачили!
— Нонк! Мы раскулаченные…
—
— Тетя Ира, — осторожно обращается Толя к маме, — ваша корова погуляла, так давайте десять рублей — батько послал…
Мама без слов берет из-под клеенки деньги, чтобы отдать ему для отца-пастуха.
— Ну, иди уже… — дразню его, едва терплю — скорей бы помириться. Вижу, он, как бычок, крутит чубом и кряхтит… — Толик, ты чего?
Он заплакал, не поднимая лица.
— Я застря-ал…
Ну, я тут как тут — забегаю за забор, приседаю на корточки, разглядываю его лицо. Слезы капают мне на плечо. Мама рядом.
— Ох ты, батюшки! Чернобровенький ты наш казачок…
Она побежала в сарай, взяла колун и поддела доску частокола. Доска упала на землю.
Я Толику — и пышку, и молока в кружечке. Он взял, но не сразу приступил к угощению — отдышался сперва. Привалился спиной к забору и принялся жевать пышку, запивая молоком. Я сижу рядом — помирились, значит. Вдруг как выскочит из-за угла ватага детворы да как закричит на весь хутор:
— Ур-ра-а! Нонка, Толик! Побегли кабана топтать!
Я дернулась было, но глянула на Толика.
— Сперва гроши отнесу, — допивая молоко и запихивая в рот пышку, ответил он.
— Ладно! А я побежала! Скорей!
Кабана топтать — это дело! Когда его заколют, форсункой шерсть спалят, пускают детей прыгать на туше, чтоб сало от мяса отошло. Топчем, бывало, смеемся, визжим — дело делаем!
Как по команде вылетаем из амбара — хватит. Перевернуть кабана на другой бок надо. Это взрослые делают. Как перевернут, опять нас кликнут. Прибежим — куда мы денемся! Летим дальше, пыль на дороге поднимаем. У кого родимое пятно на затылке, кто белобрысый, кто собакой укушенный…
А я — Нонка! Нарекли невинное дитя… При чем там была Нонна? Среди казацких хат, кубанских степей разве это имя для вовсе не поэтической девочки с пыльными ногами? Как ни вдалбливала мне мама любовь и память о той девушке Нонне, что приехала когда-то из Москвы комсомольские дела проверять, я все равно ее не полюбила, потому что не видела никогда. Казачки отводили иногда душу, рассказывая с издевкой, как мама понесла меня, запеленутую, в сельсовет, где сидела делопроизводитель — такая же молодая комсомолка. Долго она листала толстую книгу с именами, чтоб по-человечески записать.
— Такого нема, Петровна…
На Кубани родившую ребенка называли по отчеству, какая б молодая она ни была. Мама, рассказывают, ткнулась в кулек с дочкой и зарыдала.
— Не плачь! Постой… Сейчас ноябрь — так? Запишем — Ноябрина… Возьмешь первый слог и последний — будет Нона.
Мама еще горше заплакала:
— Там же две буквы «нэ»!..
— Подставим — и всё! Не плачь…
Подставили, я и стала гасать (прыгать) по жизни Нонной. Кубанцы называли меня «Нонк» — и не иначе. Сейчас, правда, высокими голосами кричат по телефону из Краснодарского края, Нонной Викторовной называя, и приглашают приехать с творческими вечерами. А тогда — Нонка! Нонк! — кувыркались в детских радостях своих…