Каюр

Грим

Я приходил в себя, и мои страхи тут же набрасывались на меня. Образчики этих дредов живы во мне до сих пор. Самолёты, падения, гарпии, безобразные пляшущие человечки, кровавые иной раз. Какие-то юркие существа - в шерсти, колтунах и репьях - так, наверное, черти выглядят - гнали за мной по обоим обочинам, а я по дороге мчал. Очевидно, это были остатки трипа с Каспаром, альтернативный вариант, ибо обстановка и обстоятельства в точности соответствовали - погоня, сумрачный лес и покойники, и черт знает что черное нависло вместо небес. Однако мчались они молча, что ужасало более, чем если бы они издавали визг. Лес внезапно закончился, и я зашлепал по грязи, увязая и всё более обессиливая, мои же преследователи ступали своими копытцами легко. И

я знал, что на этот раз мне не удастся уйти. Они нагнали меня и окружили, группируясь в грязи. Я пытался отбиваться, но сил уже не было. А потом когтистая рука выросла из земли или сформировалась прямо из грязи - она легко рассекла мою грудь и вынула меня из моего тела. Или сплю, например, уткнувшись лицом в подушку, слыша сквозь сон чьи-то всхлипывания, но понимаю, проснувшись, что это скорей чавканье, и не где-то, а рядом, во мне, смачное, до хруста в ушах. И тут осознаю, что это я чавкаю, а вместо подушки - влез головой в чей-то живот, пожирая тёплые внутренности. Волна ужаса и отвращения охватывает меня - к сотворенному мной злодеянию, ведь я, такой порядочный, заурядный, в себе такой мерзости не подозревал. Я отвалился от пожираемого, однако чавканье не прекратилось, и было на это раз точно уж не моё. И, уводя взгляд вдоль матраса, обнаруживаю, что это не матрас, а мерзкое волосатое существо, и что сам я им наполовину съеден, до самого пояса, и новый ужас охватывает меня - но уже в отношении сотворенного со мной. Я соображаю: чтобы спасти остатки себя, надо съесть это существо первым, и вновь погружаю лицо парные потроха. И чем больше меня едят, тем больше и мне хочется. И тут же третья волна паники накрыла меня, самая мощная, иррациональная, когда вдруг понял, что мы оба, пожиратели и пожираемые, превращаемся в нечто единое, чему кроме дерьма и названия-то нет.

События шли такой чередой: пробуждение, укол или иная химическая атака, сон. Иногда удавалось настолько прийти в себя, что заметить: окно, за окном солнце, кусочек небес, но это не давало никакой привязки ко времени и реальности. Сколько дней прошло с тех пор, как меня выбросили из самолета? Неделя? Или месяца полтора? Ночь пугала меня, рассвет вызывал панику. По темным углам прятались темные силы. Я закрывал глаза, но из багровой тьмы на меня пялились другие глаза.

Бред я путал с реальностью. Бесы из бессознательного и вполне себе земной персонал существовали на равных правах. Врачей я принимал за чертей и наоборот, шарахаясь от их - чертей, врачей - терапевтических домогательств.

Вероятно, во время сна ко мне применяли кое-какие корректирующие психопрограммы, стимулирующие положительные эмоции и подавляющие всяческий негатив - от гипноза до клишированных оцифровок ложных энграмм, призванных заменить свои, приобретенные в бэде.

Забанить, забыть, однако замести следы памяти удалось не сразу. Запрещенные зрелища, словно некие некростазы, проникали в реальность, разъедая тонкую ткань универсума, разделяющую Явь и Навь, поту- и посю-стороннее. И бывало, что эта запредельная мерзота - всем кластером, классом - наваливалась так, что я снова терял зыбкую аутентичность, идентификацию с телом, хотя тело уже вполне повиновалось, отзывалось на стимулы: страх, боль.

Постепенно темные силы сдавались. И уже не всякий раз, когда я закрывал глаза, мертвые с косами обступали меня. В конце концов, всю эту нечисть убили врачи, но подавленность, депра осталась. Но иногда, если резко повернуть голову, мелькал на периферии зрения хвост опоздавшего удрать существа, и казалось, что все еще за моей спиной гуляли галлюцинации, бесы и бестии просто старались не попадаться мне на глаза.

– Не знаю, что вы капризничаете. Фиксация прошла успешно, - говорил Соломон Аркадьевич.

Дело, по его мнению, сдвинулось в лучшую сторону. Всплески паники сменились менее пиковым сумраком: депрессией. Сутки становились более упорядоченными: ночь для сна, день для бодрствования. Интенсивное наблюдение, однако, с меня не было снято.

–

Ребятки! Ребятки! Мне некогда с вами поодиночке! Все на групповую!
– кричал на весь карантин доктор Ильин, поднимая лузеров и ипохондриков на восстановительную терапию. Но проходил мимо моего бокса, даже не заглядывая ко мне.

Со мной занимался Пантелеев индивидуально. Поверяя мою психологическую неполноценность собственной полноценностью.

– Запомни на будущее, солдат.
– (На будущее? Будущего не будет).
– Для жизни кураж нужен.
– (И что делать, когда нет куражу?)

А Ирине Ивановне за дверью сказал:

– Похоже, что он безнадежный...

Все к худшему в этом лучшем из миров. А другие миры - еще хуже. Не волнуйтесь, доктор. Буду вам надежный больной.

Пакеты тестов - на фиксацию, самоидентичность, физиологию и т. п.
– я прошел. Лечили меня все той же триадой: Соломон Аркадьевич, Ирина Ивановна и Сокольничий.

Бред образами сменился бредом идей. И если от галлюцинаций я шарахался, то идеями склонен был увлекаться. Идейки были самые разные: о вирусах, о потусвете, о дознавателях из депо - обо всем, что годилось в мои преследователи. Но и эти расстройства скоро подавили врачи, предварительно все о них выведав. Или почти все. Например, о таком преследователе, как Каспар, я умолчал.

Для меня существование того мира было истинно и непреложно. Тот свет был с необходимостью включен в бытие. Я твердо знал, что как только умру, то вновь попаду в бэд. Там сыро, там серо, там сера и смрад, но если умру от руки Каспара - то упаду в бэд еще хуже, он так мне пообещал. Поэтому смерти я боялся больше, чем жизни, а смерти от руки Каспара - пуще всего.

Пантелеев же интерпретировал все это как шизофреническую идею фикс, манию преследования. Это он и лечил. Он считал, что нужно исправить последнюю конфигурацию, искаженную инъекцией наркотического вещества. В наших останках обнаружили безумную "клемантинку".

Я не рассказал врачам о том, что Каспар меня выбросил, предварительно обездвижив. Соврал, что не помню. Врачи в этом пункте не особо настаивали на истине: это была обязанность следствия.

В минуты просветления я пытался анализировать свое состояние, насколько мой испорченный разум был способно к мышлению. Часто причины испорченности лежали в биологии мозга. В то время браки в производстве тел случались чаще. Да и в процесс инсталляции, выстраивания конфигурации вкрадывались ошибки и набегали погрешности. Оба случая легко диагностировались, и если не удавалось мозги починить, то замена тела решала проблему. Кстати, о теле: поскольку заранее я себя носителем не обеспечил, мне была предоставленная стандартная модель, то есть без каких-либо индивидуальных признаков. Не блондин и не брюнет, не безобразен и не хорош, не высок, однако же и не низок.

Если дело не в биологии - то в чем? Экзистенциальные причины - потеря смысла, внутренний кризис, стрессы и разочарования - я сам отмёл, так как научился с ними бороться еще в первой жизни.

– Боюсь, Карпенко, что ты подхватил вирус, - сказала Ирина Ивановна во время очередного визита. Карпенко - под этим именем я у них в этот раз проходил.

– А что... Соломон?
– Спросил я. Говорил я в то время с заминками, короткими смысловыми блоками, в которые редко умещалось более четырёх слов.

– Соломон Аркадьевич не верит в вирусы.

– И что - теперь?

– Ты уже девятый день в изоляторе. Завтра тебя отсюда переведут под менее интенсивное наблюдение. Рекреация, общение. Через месяц, надеюсь, выпустят. И там - соцработник, следователь, наблюдение, пенсия. Через полгода - новое обследование. Ах, если бы были соответствующие утилиты - радость, эмоции, внимание, сосредоточенность. В том числе программы от вирусов. Откровенно говоря, прежний эмоциональный уровень к тебе вряд ли вернется. В бреду, в панике, - неожиданно доложила она, - ты все от какого-то ребенка открещивался. Все отрывал его от груди и не мог оторвать. Помнишь?