Кайкен
Шрифт:
Под светодиодной лампой ничего не изменилось.
Все эти бессвязные факты, никуда не ведущие сведения, казалось, отзывались болью во всем теле: желудок ныл, руки и ноги свело, позвоночник ломило.
Два часа ночи, а сна ни в одном глазу. Пассан запустил руку в другую коробку и извлек фотографии с мест обнаружения трупов. Налил себе кофе, прежде чем вновь погрузиться в кошмарные воспоминания.
Одри Сёра. Карина Бернар. Рашида Несауи. Обстановка, останки — всякий раз одно и то же. От каждого трупа, белизна которого резко контрастировала
Он столько раз рассматривал эти снимки, что на него они уже не действовали. Этой ночью они прежде всего напомнили ему о вчерашней бойне, о стычке с отморозками, о Гийаре на пороге автомастерской, о новом трупе, о новом полыхавшем внутри огне. Об убийце, пытавшемся увернуться от его ударов… О самом себе, прижимавшем Гийара к шоссе перед несущимся на них автоприцепом…
Гудок грузовика заставил его очнуться.
Пассан глотнул кофе. Какая-то засевшая в глубине сознания деталь не давала ему покоя, но он не мог вспомнить, что именно.
Что-то важное.
Повтор. Патрик Гийар на пороге автомастерской. Черный дождевик. Белый череп. Отсветы пламени, пляшущие на его растерянном лице.
Фокус. На руках у него бледно-голубые, залитые кровью перчатки…
Пассан ускорил перемотку. Несколько минут спустя.
Стоп. Гийар бьется на мокрой мостовой.
Крупный план. На руках у него ничего нет.
Пассан схватил мобильный. Одно нажатие. Быстрый набор.
— Алло? — послышался заспанный голос Фифи.
— Это я. Я знаю, как прижать Гийара.
— Чего?
Послышался шорох простыней. Пассан дал напарнику несколько секунд, чтобы прийти в себя.
— Когда Гийар убегал, — продолжал он, — на нем были хирургические перчатки. Когда я схватил его на шоссе, их уже не было. Он выбросил их где-то на пустыре.
— И что?
Судя по прояснившемуся голосу, лейтенант успел собраться с мыслями.
— Эти перчатки — недостающее звено. Снаружи на них — кровь жертвы, внутри — генетический материал Гийара, его пот и чешуйки кожи. Этого вполне достаточно, чтобы определить ДНК. Перчатки — его билет в тюрягу!
Снова шорох ткани, щелчок зажигалки.
— О’кей, — произнес панк, затянувшись сигаретой. — Что будем делать?
— Обшарим пустырь.
— Когда?
— Сейчас. Я за тобой заеду.
19
— Монстры, подъем!
Наоко раздвинула занавески, впуская в комнату свет. Сегодня ей всего на пару часов удалось забыться сном. На рассвете она проснулась и долго слушала монотонный перестук дождевых капель. Погруженная в темноту, под колыбельную дождя Наоко мысленно переносилась в Токио. Ее родной остров был подвержен ливням не меньше, чем женщина слезам.
Она терпеливо ждала, когда уже пора будет будить детей, без конца прокручивая одни и те же мысли. Не лучше ли продать
Она склонилась над Синдзи, осыпая его поцелуями. Когда дети вот так спали, она с трудом заставляла себя их будить. Наоко постоянно боролась со своей природной склонностью к нежности, мягкости. Стараясь выдержать характер, она невольно слишком часто прибегала к решительности и властности.
— Ну же, вставай, мой мальчик, — прошептала она по-японски.
Потом перешла к Хироки, которому пробуждение давалось легче. Ребенок что-то пробурчал спросонья. На самом деле Наоко не была запрограммирована на проявление чувств. Отцовская жестокость что-то в ней надломила, и она так и не научилась выражать свою привязанность.
— Ну же, Синдзи! — бросила она старшему: он так и не пошевелился.
До конца раздвинув занавески, она снова подошла к ребенку, полная решимости вытащить его из постели. И застыла на месте, обнаружив рядом с подушкой чупа-чупс.
— Просыпайся! — Вспыхнув от злости, она безжалостно потрясла сына за плечо.
Наконец он открыл один глаз.
— Откуда это у тебя? — спросила она по-французски, потрясая конфетой.
— Не знаю…
Озаренная внезапной догадкой, она обернулась к Хироки, который сидел на кровати, тоже сжимая в руках чупа-чупс.
— Кто вам их дал? Когда? — закричала она, вырвав у него леденец.
Видя, что сын озадаченно молчит, Наоко и сама обо всем догадалась. Хироки тоже обнаружил свой чупа-чупс только что. Это Пассан. Ночью он пробрался в дом и положил в кроватки детей по гостинцу.
Она набросилась на Синдзи, который наконец поднялся с постели.
— Папа приходил? — Наоко вцепилась ему в руку. — Это папа принес?
— Ты делаешь мне больно…
— Отвечай!
— Да я сам ничего не знаю. — Синдзи протер глаза.
— Одевайся.
Наоко открыла шкаф, чтобы взять для них одежду.
Надо успокоиться. Нельзя звонить ему прямо сейчас. А главное, не давить на мальчиков.
Она снова подошла к Синдзи, все еще не очнувшемуся от сна, и заставила его одеться. Хироки уже чистил зубы в ванной. Наоко застегнула на старшем сыне ремень и велела тоже идти умываться.
Поднявшись, она почувствовала бесконечную усталость. Хотелось повалиться на постель и расплакаться. К счастью, клокотавший внутри гнев заставлял ее держаться на ногах.
Ну теперь Пассан у нее попляшет!
20
Вот уже три часа они копались в грязи. Три часа мокли под проливным дождем.
Они видели мерцание первых проблесков зари, затем мутный рассвет, пробивавшийся сквозь пелену ливня. В каком-то смысле гнилая погода была им на руку: ни единой кошки возле жилых зданий, ни одной души рядом со стройками и на пустыре. Кло-Сен-Лазар не желал пробуждаться.