Кавказский гамбит

Петрова Светлана

— Авто — это красиво. И скорость.

— «Мне некуда больше спешить»… — пропел пианист натуральным густым баритоном.

— Женщинам нравится.

— «Мне некого больше любить»… — продолжил Владимир Петрович.

— Ну, это ты загнул, — ухмыльнулся Василий. — А Наталья Петровна?

Жена Шапошникова казалась ему королевой, прекрасной и недоступной, а то, что была хорошей хозяйкой, королевского достоинства не умаляло. Вася поискал нужные слова, которые могли хотя бы примерно отразить его чувства, но не нашел и пошевелил

пальцами вокруг своей головы, безжалостно остриженной твердой рукой Капы:

— Прическа. Одета модно и ногти накрашены на ногах. Перпендикулярно!

Василий испытывал слабость к заковыристым словечкам. В плотницкой работе он говорил просто: «угол в 90 градусов», но никаких эмоций эти слова не выражали. Перпендикулярно — иное дело!

Пианист его восторга не разделил. Приложил палец к губам, скосил глаза в сторону кухни, откуда доносился стук тарелок, и сказал доверительно, вполголоса:

— Я столько лет вижу ее перед собой, что глаз скользит, не задерживаясь. Словно она стол или стул. И никакой, понимаешь, тайны: в жару ходит по квартире обнаженной. Это даже молодой непростительно, а когда тело сомнительной свежести… Мужчина хочет раздеть женщину сам, это возбуждает.

Шапошников умолчал, что с некоторых пор его не оживила бы даже Мэрилин Монро. Но ведь дело не в нем, а в принципе.

Капу голой Василий не представлял, что сути не меняло: старая жена действительно давно была наподобие мебели, можно и не заметить, если бы она постоянно не ругалась то с матерью, то с соседями и его не пилила по каждому маломальскому поводу. Эти соображения вызвали к жизни иной образ, и Панюшкин спросил:

— А Зина тебе нравится?

— Приятная дама, — осторожно сказал Шапошников, продвигая коня в гущу чужих фигур. — А что?

Василий глупо хихикнул:

— Может, я влюбился.

Пианист внимательно глядел на доску и, обдумывая очередную комбинацию, машинально повторял:

— Влюбился… влюбился…

Наконец сделал ход и воскликнул:

— Так это же прекрасно, если сохранились желания!

— Прекрасно-то — оно прекрасно, а Зинка хоть и своя, — сказал Панюшкин, стараясь отвлечь Владимира Петровича от хода ферзем, что грозило провалом партии, — одевается дорого и духами за версту несет. С приятельницами в праздники по кафешкам таскается, водку пьет. Она смолоду без тормозов была. Одно слово — шалава.

— Что-то я тебя, Вася, не пойму. Или ты чего не понимаешь. Она человек одинокий. Куда же ей без подруг? Ведь не с мужиками по ресторанам ходит. А одеваться хорошо ей по работе положено. Почему шалава? Не вижу логики.

— А логика такая — я мужик простой, грубый, а она — интеллигенция.

Владимир Петрович шагнул черным ферзем в глубь поля противника.

— Брось! Современная интеллигенция опростилась до пивного ларька. А все бабы — от королевы до кухарки — ждут от нас одного и того же, и чем ты крепче, тем они мягче. У женщин психология подчинения, им

нужен покровитель.

Победив в трех партиях подряд, Шапошников спохватился и в четвертой подставился — а то можно партнера потерять. Васька почувствовал, что ему сделано послабление, но задвинул догадку подальше. От открывшихся вариантов разбежались глаза. Он схватился за офицера, потом за пешку, но куда ходить, еще не придумал и решил пока спросить:

— А Капа?

— Что Капа? Семья — клетка общественного организма, сранжированного по определенным параметрам, чтобы противостоять хаосу.

Из непонятной тирады Ваське особенно понравилось слово «параметр», смысл которого был темен абсолютно, а потому оно звучало даже лучше, чем привычные прибаутки.

— Опять думаешь целый час, — на этот раз мирно упрекнул Шапошников и добавил: — Капа жена, ей знать не положено.

Взбодрившийся Панюшкин быстро взял незащищенную фигуру и объявил шах. Владимир Петрович согласился на ничью и протянул руку для торжественного пожатия.

Васька счастливо засмеялся:

— Симметрично! Ну, еще одну, контровую, и все! А?

Ему страшно хотелось выиграть, однако глядеть на доску молча он не умел, да и когда поговорить с умным человеком? Среди его приятелей с Шапошниковым никто сравняться не мог.

— Бог есть? — спросил Василий, выдвигая пешку на боевую позицию.

Пианист глянул с любопытством — что это вдруг Панюшкина стали интересовать основополагающие вопросы бытия. Однако ответил:

— Хотелось бы сказать «да», но боюсь слукавить. Шах. Тебе-то зачем?

— Да жена вчера выволочку устроила — хватил с друзьями лишку. И не собирался, а не устоял. Вот ты и объясни: если нас создал Бог по своему образу и подобию, почему же меня так тянет выпить?

Шапошников продолжил просчитывать ходы вперед, потом сделал короткую рокировку и наконец сказал:

— Это ерунда по сравнению с тем, что Он забыл нам сообщить, зачем вообще все это затеял. Господня развлекуха.

Накрывавшая на стол Наталья Петровна не выдержала:

— Не богохульствуй! Это плохо кончится.

— Когда-нибудь все кончится. Скорей бы уж.

Супруга пианиста горестно вздохнула и со значением посмотрела на гостя. Тот намек понял по-своему и засобирался восвояси — все равно последняя партия проиграна.

— Оставайтесь с нами ужинать, — сказала хозяйка. — Уже семь часов.

— Как! — ахнул Василий, только сейчас сообразив, что прозевал автобус с Капой. — Ну, мне и влетит!

Он рванулся к двери и стремглав побежал домой.

Капа, грязная и потная, сгорбившись сидела на кухне, даже не сняв рабочего платья. Мешки с капустой валялись тут же. Панюшкин понял, что врать не имеет смысла. Нюх у жены, как у спаниеля, сразу учует спиртное. Да и не умел Васька врать, а сочинить с ходу какую-нибудь небылицу было для него задачей непосильной.

Он покаянно произнес: