Кавказ
Шрифт:
В сражении тушинец никогда не согласится на помощь единоплеменника, разве только по зову последнего; но редко случается, чтобы тушинец звал на помощь, даже если он был один против трех.
Некий тушинец влюбился в молодую девушку деревни Тианет и просил ее стать его женой.
— Сколько лезгинских рук ты можешь принести в приданое? — спросила девушка.
Молодой тушинец удаляется со стыдом: он еще ни разу не сражался. Он отправляется к Шету и рассказывает ему о своем несчастье.
— Спроси ее сначала, сколько рук она хочет, —
— По крайней мере три, — отвечала девушка.
Тушинец передал ответ Шету.
— Пойдем со мной в следующую экспедицию, — сказал ему Шет.
— Но, может быть, придется долго ждать, — отвечал молодой человек.
— Ну так пойдем теперь же, я готов всегда.
Они отправились и недели через две возвратились с двенадцатью руками: Шет отрубил семь, а влюбленный — пять рук. Он принес две лишних руки против обещанного, а потому женитьба и праздновалась с большим торжеством, в котором принимала участие вся деревня.
В числе рук, принесенных Шетом, была одна детская. Как же она к нему попала?
Шет — рубака. Лезгинские матери, чтобы заставить замолчать детей, говорят: «Вот я сейчас позову Шета». И дети со страху умолкают. Один из них, более других упорный или, может быть, не веривший в Шета, продолжал плакать. Это было ночью. Мать взяла ребенка и открыла окно.
— Шет! Шет! — крикнула она. — Отрежь руку этому плаксе.
И чтобы устрашить ребенка, она высунула его в окно. Ребенок испустил отчаянный крик. Мать тотчас же заметила, что этот крик произошел от боли, а не от страха, и потому немедленно втащила ребенка назад: правая рука у него была отрублена.
Случилось же так, что Шет засел в засаду около этого дома и, услышав неблагоразумный зов матери, воспользовался им. Какие кровожадные звери, эти люди!
До Тифлиса оставалось сто двадцать верст. Видя, что за дорога нас ожидала, становилось ясно, что мы доберемся до Тифлиса ранее 12 или первого часа пополудни на другой день, если, конечно, нигде не застрянем на ночь.
На первых двух станциях, т. е. на Чероской и Сигнахской, все шло хорошо — лошадей нам давали. Со второй станции мы не взяли конвой, потому что начиналась безопасная дорога.
Отсутствие конвоя заставило станционного смотрителя третьей станции, именуемой Магорская, принять нас за людей недостойных внимания; в результате, несмотря на подорожную, он даже не взглянул на нас и отвечал, что нет лошадей. Ответы эти были уже ведомы нам; но так как мы хотели пообедать прежде, чем пуститься в путь, что должно было отнять у нас целый час, мы отвечали, что подождем.
— Ждите, — сказал смотритель с прежней наглостью, — но все-таки лошадей и к ночи не будет.
На это заявление нечего было ответить, кроме как обратиться к помощи плети.
— Возьмите плеть, — сказал я Калино, — она в моем чемодане.
— Зачем вы ее туда положили?
— Потому что, как вы знаете, эта славная плеть дана мне генералом Ланом, и я очень дорожу
— Что же мне делать с вашей плетью?
— То же, что волшебники делают своей палочкой: я заставлю добыть лошадей хоть из-под земли.
— Все таки я думаю, что сегодня это будет совершенно бесполезно: лошадей действительно нет.
— Это мы увидим после обеда, а теперь на всякий случай достаньте плеть из чемодана.
Пока Калино вытаскивал плеть, Муане и я вошли в комнату, которая была наполнена проезжими.
Всем был дан тот же самый ответ, как и нам, и все ожидали.
Какой-то грузинский князь с сыном, сидя за столом, ели вареную курицу и пили водку. Увидев нас, они встали, подошли и предложили принять участие в их ужине. Мы согласились, но с условием, что и они не откажутся от нашего. С их стороны было куда справедливее отказаться.
Наш ужин состоял из зайца и пары жареных фазанов, оставшихся от шемахинской охоты и приготовленных для нас поваром князя Меликова. Помимо этого, у нас была огромная тыквенная бутылка с вином. Два или три господина, не думавшие останавливаться на Магорской, печально распивали чай, — только это они и смогли достать на станции. Мы испросили у новых знакомцев позволения пригласить их разделить с нами трапезу.
Гостеприимство есть до того простая вещь на Кавказе, что все приглашенные без церемонии сели за один стол с нами, ели как нельзя более наши припасы и пили из нашей тыквенной бутылки, пока не выпили ее до дна. Зайца, трех фазанов и восемь бутылок кахетинского вина как не бывало, — съестное исчезло до последней крошки, а жидкость до последней капли. После этого Калино, голова которого благодаря винным излияниям была именно на той точке, выше которой ей быть не следовало, получил приглашение вооружиться плетью и следовать за мной.
Смотритель стоял на крыльце, опершись на одну из деревянных колонн, поддерживающих навес станционного дома. Мы остановились возле него.
Он косо посмотрел на нас.
— Калино, — сказал я, — требуйте лошадей.
Калино передал требование. Смотритель раздраженно ответил:
— Разве я уже не говорил, что их нет?
— Калино, скажите ему, что мы очень хорошо это слышали, но все таки уверены в его лжи.
Калино перевел ответ смотрителю — тот даже не пошевельнулся.
— Не поколотить ли его? — спросил Калино.
— Нет, сначала надо удостовериться, что он лжет, а там можно и поколотить.
— Как же мы удостоверимся?
— Нет ничего проще, Калино, стоит только осмотреть конюшни.
— Я пойду с вами, — сказал Муане.
Я остался подле смотрителя, который не двигался с места. Минут через пять Калино возвратился — в ярости и с поднятой плетью.
— В конюшне четырнадцать лошадей, — сказал он, вот теперь его надо бить.
— Нет еще. Спросите, любезный Калино, почему он говорит, что нет лошадей, тогда как в конюшне их порядочное количество?