Каверна
Шрифт:
– Ну что? – спросила мама.
Я безысходно посмотрел на постельные принадлежности.
– В тюремной больнице сейчас новое бельё выдают, – негодовал я. – А это республиканская больница, для свободных людей, не для зэков.
Но факты, как говорится, вещь упрямая. И такое плачевное состояние было в нальчикской больнице. Я был в шоке. Тут же пришло в голову, что это только первое впечатление. В каждой реке бывают омуты… до которых надо ещё добраться. Посмотрим, что дальше будет?
– Ладно, прорвёмся. Не из таких прожарок выбирались, – подбодрил я себя и маму. – Поехали домой.
А
– Вечером вернусь.
Мы вышли из больничного корпуса. Был пасмурный полдень. Горы скрылись в тумане. Стоял лёгкий морозец, снег лежал лишь кое-где небольшими островками. Земля была покрыта прошлогодним листопадом. Листья тополя, жёлтые с чернотой, замёрзли, прогнулись, как лодочки, и каждый сохранял снежинку. Всё было серо, но на солнце это покрывало отражало яркую картину.
По дороге мама приставала с вопросами:
– Почему заведующий не поговорил с тобой? Сразу к Мухадиновне направил… Ты сказал, что Валерий Николаевич тебя послал? Что ты от него?
Я машинально отвечал, а сам ломал голову над этими же вопросами. Заведующий не стал со мной разговаривать, потому что сейчас эти звонки ничего не значат. Всё решают деньги. Нет денег – ложись на зассанный матрас. Есть деньги – всё будет в лучшем виде. И медицинская страховка, в таких случаях, играет как-то не за тебя. На неё врачи смотрят разочарованно: «Вот ещё один нахлебник появился. Надо чтобы наличные фигурировали, не эти полисы. – Вы по страховке, да? – и врач заскучал… – Нет! – оживился и предлагает весь спектр услуг. Любой каприз за ваши деньги. Руки потирает. – Сейчас всё в лучшем виде сделаем. – У вас ещё геморрой, кроме всего прочего, найдут. И за поиск геморроя тоже, извините, копеечку. Ведь специалист трудился, искал. А за лечение, это другой тариф». – Паясничал я перед мамой.
Мама покраснела от смеха.
– А Мухадиновна ко мне подходит и соболезнует. Я не поняла. Только что мы с ней в кабинете разговаривали, а тут соболезнование… ха-ха-ха!
– Кстати, плохой знак, – сказал я, прекращая веселье. – С дурного начинается.
2
Вечером того же дня, перед закрытием отделения, я вернулся с вещами. Старый друг, Русик, вызвался подвезти меня до больницы.
Было уже темно. В наших краях зимой темнеет рано. Нет такого плавного, неторопливого заката, как в средней полосе России – горы скрадывают пару часов. Солнце прячется за главным хребтом и наступает ночь. И город из яркого и весёлого превращается в мрачный и угрюмый.
Контраст усиливается из-за плохого освещения Нальчика. Несколько главных улиц более-менее освещаются, остальная же часть курортного города погружается в темноту. И только одинокие фонари, как ветераны из разных эпох, появляются в неожиданных углах. Бывают такие – лампочка под металлической шляпкой на бетонном столбе, какие в детстве, во времена Л. И. Брежнева, мы били из рогаток. Встречаются более поздние, времен перестройки, или современные, новой конструкции, освещающие периметр частной земли. А попадаются старые фонари, каких не помнит глаз, как динозавры, дожившие до демократии двухтысячных со сталинских времён курортной привлекательности.
За год, что я прожил в Нальчике, вернувшись после долгой разлуки, город показался спокойным. Тут если что-то и происходит, то так шумно и с резонансом, что хватает на пяти – а то и десятилетку. В остальном же, город монотонен, как ритм маршрутов троллейбуса, которые ходят по улицам, как носороги. Раньше из городского транспорта были жёлтые слоны – «Икарусы» с гармошкой; теперь они вымерли, а на их место пришли маршрутные такси – «Газели». Ещё малогабаритные автобусы японско-украинского производства – они, как тапиры, бегают по городу от остановки к остановке в потоке машин.
Квартира мамы находится в противоположной части города от больницы. И ехать с вещами неудобно. Поэтому Русик пришёлся, как нельзя, кстати – подвёз меня к входу в больницу, помог выгрузить пакеты.
Попрощавшись, я поднялся на лифте на четвёртый этаж. Неуклюже, перехватывая пакеты, чтоб не резало пальцев, дошёл до сестринского поста. На посту две медсестры готовились к вечерним процедурам. Когда я проходил мимо, меня окликнула та, что постарше:
– Твоя фамилия Жохов?
– Да, Жохов, – остановился я, поставил пакеты на пол и перевёл дыхание.
– Вот, возьми… Утром сдашь анализы.
– Одну минуточку, – ответил я. – Занесу пакеты в палату.
Прошёл дальше… Коридор освещался частями, было видно, что лампочки перегорают без согласования с электриком и его возможностью быстро их менять. Поэтому, немного напрягая зрение, чтобы не пройти палату, я то прибавлял, то замедлял шаг, пока, наконец-то, нужные цифры 414 не появились. Из дверной щели выбивался свет. «Ничего, привыкну…» – подумал я, и открыл дверь коленом. Занёс пакеты, скинул куртку и шапку, и вернулся на пост.
– Давайте, что тут у вас?
У стола стояла медсестра в халате без маски, она занималась распределением анализов. Ничего особенного в ней не было, кроме строгости и спокойствия.
– Вот, – показала она на тару. – Сюда соберёшь мочу, в баночку мокроту, а это, – указала на бумажку, скрученную в трубочку, – общий анализ крови, пойдёшь на второй этаж, там спросишь. Всё это надо сделать рано утром – объясняла она, при этом внимательно рассматривала меня, и за серьёзным выражением лица проскальзывала улыбка.
Слушая, я поглядывал на вторую медсестру, которая подходила к столу, передавала необходимые предметы и отходила к шкафу с лекарствами. Казалось, она прислушивалась к нашему разговору. Только старшая начинала что-то искать, она тут же подходила и помогала. Это была молодая девушка невысокого роста, одетая в медицинский брючный костюм, маску и чепчик. Когда она отходила, через лёгкую ткань брюк, просвечивались трусики-слипы в цветочек. Кровь притекла к голове… «А здесь хорошо топят», – подумалось мне. Дальше заглядываться я постеснялся и встретился глазами со старшей, в её взгляде была едва уловимая ухмылка, она смутила меня.