Каторжник

Шимохин Дмитрий

Рукавишников осекся на полуслове, недоуменно глядя на неподвижный, молчащий лес. Видимо, противник испугался его грозного вида и решил отступить. Капитан махнул рукой двум казакам:

— Осмотреть! Осторожно! А то вдруг там засада!

Те, спешившись и держа ружья наизготовку, как заправские следопыты, медленно подошли к упавшему дереву, опасливо заглядывая за ствол. Через минуту один из них обернулся и крикнул, явно сбитый с толку:

— Никого, господин капитан! Дерево просто… упало!

Рукавишников сам подъехал ближе, спешился и подошел к основанию поверженного врага. Он пнул сапогом

трухлявый ствол, от которого отвалился большой кусок гнилой древесины.

— Тьфу ты, пропасть! — сплюнул капитан, с достоинством убирая шашку в ножны. — Сгнило, старое… Кажись, само и упало!

По колонне пронесся вздох облегчения, смешанный с разочарованием и нервными смешками. Оказалось, чуть не обделались со страху из-за старой гнилушки!

— Вот те и засада… Дров наломало только, — проворчал унтер, явно недовольный тем, что зря напрягал голосовые связки.

— А ну, канальи! Живо растащить эту колоду с дороги! Шевелись! Нечего тут прохлаждаться!

Пришлось браться за топоры и пилы. Настроение было мерзкое: напряжение спало, но осталась неприятная усталость и злость от ложной тревоги и собственной глупости. Зато хоть какое-то развлечение в этом бесконечном туре «Золотое кольцо Сибири для особо опасных». Отмахиваясь топором, я поймал взгляд Сафара — тот едва заметно усмехнулся. Кажется, этот фарс позабавил даже его, непроницаемого башкира.

На расчистку завала ушло больше часа нудной работы. Солнце уже начало припекать, гнус, ободренный нашей занятостью, активизировался с новой силой. Напоминая, что деревья — это так, мелочи, а настоящие враги, мелкие и назойливые, всегда с нами. Наконец путь был свободен. Под понукания конвоиров наша колонна снова потянулась по тракту. Вот только не успели мы пройти далеко как грянул гром, а небо мгновенно затянуло, и на нас обрушился холодный ливень, сплошной стеной.

Инцидент с деревом быстро забылся, уступив место привычной рутине — шаг за шагом, верста за верстой, под бодрый аккомпанемент лязга цепей и неумолчное жужжание насекомых.

Происшествие, однако, заставило задуматься. Как же мы беззащитны, скованные одной цепью! А если бы напали по-настоящему? По колонне тут и там пробегали страшилки про нападения «немирных» киргиз-кайсаков, для которых человеческая добыча — до сих пор ликвидный товар. А еще могли нагрянуть джунгары, тангуты и прочие экзотические ребята не знающие ничего о человеческих правах.

Кроме того, гнус доставал все больше и больше. Маски из тряпья, которые мы мастерили на привалах, помогали слабо — эта дрянь лезла везде.

Кто не успел пропить заработанные на заводе деньги, платил конвою за снятие ручных кандалов, чтобы хоть как-то отмахиваться. Остальные лишь злобно зыркали на «богатеев» и яростно чесались, насколько позволяли цепи.

Остаток пути до Омска прошел без особых потрясений, если не считать вечных спутников этапа — усталости до дрожи в коленках, голода и мелких стычек просто от хренового настроения. На одном из полуэтапов случился очередной кулинарный сюрприз от интендантов. Вместо ожидаемой муки или крупы нам выдали несколько мешков… сушеной рыбы. Твердой, как камень, и соленой до невозможности.

— Во! Закуска знатная! — обрадовался поначалу Фомич, вечный оптимист. — Кваску бы сейчас… или

еще чего покрепче! Жаль, не выдают.

Но разгрызть эту «закуску» оказалось не под силу даже самым крепким зубам. Попытка размочить ее и сварить привела к появлению такой вонючей и соленой бурды, что даже самые отчаявшиеся гурманы каторги воротили нос.

— Импортозамещение, видать, — философски заметил я, глядя, как Фомич с брезгливым видом выливает это варево на землю. — Жрите, что дают, дорогие товарищи заключенные, и не выпендривайтесь.

Наконец, вдали показались дымки Омска. Город раскинулся на высоком берегу Иртыша — большая крепость, каменные дома, церкви, казармы. Чувствовался административный центр, военная мощь — тут вам не деревня Гадюкино. Омский острог — очередной «пятизвездочный отель» нашей системы — оказался еще больше и мрачнее Тобольского замка. Настоящий муравейник, набитый сотнями таких же «отдыхающих» со всех концов необъятной империи.

Здесь нас продержали неделю. Бесплатный фитнес на свежем воздухе — копали рвы, строили какие-то валы для крепости. Работа тяжелая, тупая, но хоть не в камере. Порядки в остроге были жесткие, но слухи о наших «подвигах» в Тобольске, видимо, бежали впереди этапа. И нас особо не трогали. Держались особняком, сверлили друг друга недобрыми взглядами, но на рожон не лезли — видимо, понимали, что с нами шутки плохи, да и делить особо нечего, кроме вшей и казенной пайки.

Именно здесь, в Омске, при взгляде на бескрайние просторы за стенами крепости в моей голове окончательно оформилась мысль о побеге. Я совершенно отчетливо понял, что впереди, на каторге, мне решительно ничего не светило. Маши кайлом, пока не сдохнешь, и, может быть, лет через двадцать выйдешь на свободу немощным стариком с исполосованной кнутом шкурой и пустыми деснами от выпавших из-за цинги зубов.

К тому же я немного освоился, обзавелся командой мечты. Сафар, с его знанием природы и навыками, был бы идеальным напарником. Тит — ходячая гора мышц. Фомич — хитрость и опыт старого каторжного волка. Даже Чурис, если не будет кашлять, мог пригодиться. Мысли о побеге приятно щекотали нервы холодными ночами в этом «санатории».

Предстоял путь до Красноярска — еще сотни верст через тайгу и предгорья. Самый тяжелый участок, но, возможно, именно там, в глуши, и появится шанс. Я начал прикидывать варианты, присматриваться к конвою, к местности. Планирование побега — единственное, что не давало окончательно скиснуть.

Снова потянулись унылые дни пути.

Во время переправы через широкую, холодную Обь на старом, скрипучем пароме, случился очередной цирковой номер. Один из конвойных казаков, молодой и, видимо, не обремененный интеллектом, плохо привязал свою лошадь. Та, испугавшись волн и скрипа парома или просто решив сменить обстановку, взбрыкнула и сиганула прямо в ледяную воду. Под дружный гогот арестантов, даже конвоиры ржали, казачок-герой, недолго думая, прыгнул следом. Барахтался он в воде минут пять, пока его, мокрого, злого и униженного, не вытащили на паром. Премия Дарвина почти нашла своего лауреата. Лошадь же, проявив больше сообразительности, благополучно выбралась на другой берег сама. Казачок потом долго сушился у костра под наши остроты. Хоть какое-то развлечение.