Катастрофа

Лавров Валентин Викторович

…Это еще одно преступление С. Я. Эфрона».

4

На следующий день немцы вторглись в Бельгию, Голландию и Люксембург. Газеты вышли с шапками: «Германская авиация бомбардирует французские города. Есть убитые и раненые. Сбито 44 самолета противника». «Франко-английские войска, перейдя бельгийскую границу, вступили в бой с немцами».

Гитлер издал краткий приказ по армии: «Солдаты! Исполните свой долг. Германский народ вас благословляет!»

Французы и русские пытались вдохнуть отвагу в остывающую кровь 84-летнего премьер-министра маршала Анри Филиппа Пе- тена.

Дон-Аминадо публиковал фельетоны, напоенные ядом сатиры и горечью разочарования:

Бьют барабаны,

играет труба, В ногу с солдатом шагает Судьба. В небе штандарт переливом горит, Фюрер с балкона слова говорит. Немцы становятся все на носки. Немки кидают ему васильки. Пенится пиво в тяжелых ковшах. Марши звучат в музыкальных ушах. Матери спешно рожают детей. Дети нужны для великих затей. Каждый ребенок вольет ручеек В общий великий германский поток. Бурный поток обратится в потоп! Так говорит господин Риббентроп. Бледный, помешанный, бешеный, злой. С пеной запекшейся, с черной слюной, Геббельс, последний презренный Терсит, Бьется в падучей и в крик голосит. Вздутый и темный, отъявленный плут, Геринг шагает, сей будущий Брут, Весь в сладострастной и пьяной тоске, Холод кинжала почуял в руке. Реют знамена и плошки чадят. Сверху, из окон, кухарки глядят. В лаврах на локонах, с лирой в руках, Плавает Шиллер в своих облаках. Гёте глядит с Олимпийских вершин. Немцы стоят, проглотивши аршин. Бьют барабаны, играет труба. В ногу с солдатом шагает Судьба.

Французские газеты опубликовали забавный прожект победоносного завершения войны. Американский миллионер Самуэль Гарден Черч, директор Института Карнеги в Питсбурге, объявил премию в миллион долларов за поимку Гитлера живым и невредимым. Под проектом остроумная карикатура: Риббентроп спрашивает Геббельса, показывая на портрет Гитлера: «Скажи, ты не знаешь, этому самому Черчу можно верить на слово?»

Престарелый и выживший из ума норвежец Кнут Гамсун публично упрекал соотечественников за сопротивление германцам. Газеты припомнили, что еще в 1935 году он яростно выступал против присуждения Нобелевской премии мира немецкому писателю Карлу фон Осецкому, находившемуся в концлагере за осуждение

гитлеровского режима. В 1936 году премия была присуждена, а через год по приказу Геббельса Осецкий был убит.

Русский писатель Михаил Осоргин назвал «гнусной» позицию Гамсуна, выразив общую точку зрения своих соотечественников.

Павел Николаевич Милюков публиковал статьи, в которых писал, что Гитлер — «неврастеник в крайней степени, одержимый манией величия, влюбленный в себя и считающий других своими орудиями, не терпящий и просто не слушающий возражений, умеющий только вещать — до фальцета, до хриплого крика — или погружающийся в загадочное молчание. «Сверхчеловек, божество»! Или антихрист? Люди этого типа часто обладают гипнотической силой, которая легко покоряет толпу — тем легче, чем толпа больше… Как ненормальные люди «одной идеи», Гитлер хитер… Он тщеславный ремесленник, старающийся пробиться в культурную среду. Гитлер не читает книг».

Русские первыми взялись за оружие: Николай Оболенский, Зинаида Шаховская, княгиня Вика Оболенская, Александр Бахрах, Владимир Сосинский, Вадим Андреев и многие другие добровольцами ушли сражаться с фашизмом.

Вместе с французами они грудью встали против агрессора.

Сражались они так, что их храбрость вызывала уважение врагов и подымала воодушевление у галлов.

И все же железная огненная лавина победно скрежетала по Европе.

5

В мае 1940 года в Париже было девять православных храмов. Самый большой и, кажется, самый старинный — Александро-Невский на рю Дарю. Ежедневно с раннего утра до вечера здесь шли службы — литургии, общие и частные панихиды, акафисты. Здесь отпевали Федора Ивановича Шаляпина и других знаменитых.

Хотя Бунин любил обратиться к Богу в тишине уединения, но он ради общения со святой Православной Церковью был довольно частым гостем на рю Дарю. Он молитвенно преклонял колени и в храме Христа Спасителя на рю дю Буа, и в церкви Сергиевского подворья на рю де Кримэ, и в церкви, освященной во имя любимого и особо чтимого Иваном Алексеевичем преподобного Серафима Саровского, и страстно просил Господа не оставлять его.

Вот и теперь, придя на рю Лекурб, он преклонил колени перед образом преподобного. Взывал он горячо лишь об одном: чтобы не коснулась кровавая молотилка войны его родины, его многострадальной, порабощенной большевистской чумой России. Его уста беззвучно шептали: «Господи, Царю Небесный, Утешителю, Душе истины, прииди и вселися в ны, и очисти ны от всякие скверны, и спаси, Блаже, душа наша».

А из глубины сердца рвалось сокровенное:

— Сохрани, Господи, Россию! Что тебе стоит? Ты всемогущ, снизойди к нашим молитвам, ты видишь, как мы тут все исстрадались, как тяжко нам, как вянет душа! Разве уже не искупили мы нашими безмерными страданиями грехи наши? И грехи отцов, и дедов наших? Даруй счастье еще коснуться русской земли, упокоить кости свои в отеческих пределах…

Он молился долго и горячо. И вдруг словно что-то осветило его изнутри, сделало легким и свободным. Он совершенно явственно, до потрясения громко услыхал в своей душе Голос: «Не бойся ничего! Лишь не зарывай талант, который Я дал тебе. И тогда в сиянии и славе ты вернешься на Родину!»

Бунин страстно, как никогда прежде, кроме самых ранних детских лет, осенил себя крестным знамением и с твердой уверенностью, что уж теперь он точно знает, что делать, поднялся от молитвы.

Для него начиналась новая жизнь.

* * *

Бунин торопился вернуться в Грас. В Париже задерживало единственное дело — стоматолог Гавронский «улучшал» его нижнюю челюсть.

То и дело нудно завывала сирена, объявлявшая алерт — воздушный налет немецкой авиации. Ухали взрывы, полыхали пожары.

На Бунина они не производили почти никакого впечатления. Он никогда не спускался в подвал, спешно оборудованный под бомбоубежище.

— Ян, — взывала к нему жена, — ты что, о двух головах? Сколько уже погибших от бомбежек! Неужели трудно спуститься вниз?

Бунин с мягкой улыбкой привлекал к себе жену:

— Верочка, умрем мы не от немецкого фугаса. Приготовь, пожалуйста, кофе.

— Какой кофе? Ведь не уснешь долго!

Он и сам удивлялся тому спокойствию, которое снизошло вдруг на него и которое ничто не могло нарушить.