Катастрофа
Шрифт:
…Это еще одно преступление С. Я. Эфрона».
4
На следующий день немцы вторглись в Бельгию, Голландию и Люксембург. Газеты вышли с шапками: «Германская авиация бомбардирует французские города. Есть убитые и раненые. Сбито 44 самолета противника». «Франко-английские войска, перейдя бельгийскую границу, вступили в бой с немцами».
Гитлер издал краткий приказ по армии: «Солдаты! Исполните свой долг. Германский народ вас благословляет!»
Французы и русские пытались вдохнуть отвагу в остывающую кровь 84-летнего премьер-министра маршала Анри Филиппа Пе- тена.
Дон-Аминадо публиковал фельетоны, напоенные ядом сатиры и горечью разочарования:
Бьют барабаны,Французские газеты опубликовали забавный прожект победоносного завершения войны. Американский миллионер Самуэль Гарден Черч, директор Института Карнеги в Питсбурге, объявил премию в миллион долларов за поимку Гитлера живым и невредимым. Под проектом остроумная карикатура: Риббентроп спрашивает Геббельса, показывая на портрет Гитлера: «Скажи, ты не знаешь, этому самому Черчу можно верить на слово?»
Престарелый и выживший из ума норвежец Кнут Гамсун публично упрекал соотечественников за сопротивление германцам. Газеты припомнили, что еще в 1935 году он яростно выступал против присуждения Нобелевской премии мира немецкому писателю Карлу фон Осецкому, находившемуся в концлагере за осуждение
Русский писатель Михаил Осоргин назвал «гнусной» позицию Гамсуна, выразив общую точку зрения своих соотечественников.
Павел Николаевич Милюков публиковал статьи, в которых писал, что Гитлер — «неврастеник в крайней степени, одержимый манией величия, влюбленный в себя и считающий других своими орудиями, не терпящий и просто не слушающий возражений, умеющий только вещать — до фальцета, до хриплого крика — или погружающийся в загадочное молчание. «Сверхчеловек, божество»! Или антихрист? Люди этого типа часто обладают гипнотической силой, которая легко покоряет толпу — тем легче, чем толпа больше… Как ненормальные люди «одной идеи», Гитлер хитер… Он тщеславный ремесленник, старающийся пробиться в культурную среду. Гитлер не читает книг».
Русские первыми взялись за оружие: Николай Оболенский, Зинаида Шаховская, княгиня Вика Оболенская, Александр Бахрах, Владимир Сосинский, Вадим Андреев и многие другие добровольцами ушли сражаться с фашизмом.
Вместе с французами они грудью встали против агрессора.
Сражались они так, что их храбрость вызывала уважение врагов и подымала воодушевление у галлов.
И все же железная огненная лавина победно скрежетала по Европе.
5
В мае 1940 года в Париже было девять православных храмов. Самый большой и, кажется, самый старинный — Александро-Невский на рю Дарю. Ежедневно с раннего утра до вечера здесь шли службы — литургии, общие и частные панихиды, акафисты. Здесь отпевали Федора Ивановича Шаляпина и других знаменитых.
Хотя Бунин любил обратиться к Богу в тишине уединения, но он ради общения со святой Православной Церковью был довольно частым гостем на рю Дарю. Он молитвенно преклонял колени и в храме Христа Спасителя на рю дю Буа, и в церкви Сергиевского подворья на рю де Кримэ, и в церкви, освященной во имя любимого и особо чтимого Иваном Алексеевичем преподобного Серафима Саровского, и страстно просил Господа не оставлять его.
Вот и теперь, придя на рю Лекурб, он преклонил колени перед образом преподобного. Взывал он горячо лишь об одном: чтобы не коснулась кровавая молотилка войны его родины, его многострадальной, порабощенной большевистской чумой России. Его уста беззвучно шептали: «Господи, Царю Небесный, Утешителю, Душе истины, прииди и вселися в ны, и очисти ны от всякие скверны, и спаси, Блаже, душа наша».
А из глубины сердца рвалось сокровенное:
— Сохрани, Господи, Россию! Что тебе стоит? Ты всемогущ, снизойди к нашим молитвам, ты видишь, как мы тут все исстрадались, как тяжко нам, как вянет душа! Разве уже не искупили мы нашими безмерными страданиями грехи наши? И грехи отцов, и дедов наших? Даруй счастье еще коснуться русской земли, упокоить кости свои в отеческих пределах…
Он молился долго и горячо. И вдруг словно что-то осветило его изнутри, сделало легким и свободным. Он совершенно явственно, до потрясения громко услыхал в своей душе Голос: «Не бойся ничего! Лишь не зарывай талант, который Я дал тебе. И тогда в сиянии и славе ты вернешься на Родину!»
Бунин страстно, как никогда прежде, кроме самых ранних детских лет, осенил себя крестным знамением и с твердой уверенностью, что уж теперь он точно знает, что делать, поднялся от молитвы.
Для него начиналась новая жизнь.
* * *
Бунин торопился вернуться в Грас. В Париже задерживало единственное дело — стоматолог Гавронский «улучшал» его нижнюю челюсть.
То и дело нудно завывала сирена, объявлявшая алерт — воздушный налет немецкой авиации. Ухали взрывы, полыхали пожары.
На Бунина они не производили почти никакого впечатления. Он никогда не спускался в подвал, спешно оборудованный под бомбоубежище.
— Ян, — взывала к нему жена, — ты что, о двух головах? Сколько уже погибших от бомбежек! Неужели трудно спуститься вниз?
Бунин с мягкой улыбкой привлекал к себе жену:
— Верочка, умрем мы не от немецкого фугаса. Приготовь, пожалуйста, кофе.
— Какой кофе? Ведь не уснешь долго!
Он и сам удивлялся тому спокойствию, которое снизошло вдруг на него и которое ничто не могло нарушить.