Катастрофа
Шрифт:
Бунин всегда гордился своим дворянским родом, но заговорил с женой о предках впервые.
Он долго молчал. За окном, где-то в отдалении, время от времени тревожно ухали пушечные выстрелы.
Глубоко вздохнув, с горечью добавил:
— Вот сейчас большевики натравливают толпу на «буржуев», безжалостно уничтожают виновных, а чаще невиновных.
Я ведь тоже «буржуй». Но разве я кого-нибудь эксплуатировал? По большевистской теории, я тоже приговорен к уничтожению.
А за что? Русской земли я, кажется, не посрамил. Служил ей; честно и правдиво, сколько Бог разуму отпустил — все отдавал нашему народу. За что же меня так! — Он обхватил голову руками и со стоном повалился на постель лицом вниз. — Провались в тартары
…На следующий день, в четыре часа пополудни, простившись с хозяином своим Буковецким, выйдя через парадные двери, до того долго не растворявшиеся, Бунины направились к причалу. Нетрезвый мужичок, подрядившийся за пятьсот керенок, толкал тележку с их пожитками.
Они делали последние шаги по родной земле.
Недалеко от порта вновь ухали взрывы — это наступала Красная Армия.
Книга третья
ПОД НЕБОМ ЧУЖИМ
Пыль Москвы на ленте старой шляпы
Я как символ свято берегу.
К БЕРЕГАМ СТАМБУЛА
1
Девятого февраля 1920 года, три дня качавшийся на мутной и сильной волне внешнего рейда Одесского порта, пуская в низкое промозглое небо черный дым, видавший виды французский пароход «Спарта» вышел в открытое море. На его борту среди крупных мошенников, обремененных наживой, каких-то девиц, едва прикрытых одеждой, сорвавшихся из своих домов без денег, без вещей, среди разношерстной публики, обезумевшей от горя, отчаяния и потерь, смертельных опасностей и обид, — среди всего этого людского племени сидел в крошечной каюте 49-летний писатель Бунин.
«Спарта» направлялась к берегам Стамбула.
Погода с каждой минутой разыгрывалась все круче. Волна все мощнее и мощнее била в скрипящие, готовые в любое мгновение разлететься в щепки, борта.
Цепляясь за каждый прикрепленный к переборкам предмет, Бунин, умудряясь еще поддерживать Веру Николаевну, выбрался на палубу. Вода с шумом неслась вдоль бортов. Крепко, с забивающими дыхание порывами, налетал ледяной ветер. Под его ударами ревели обмерзлые снасти.
Вдруг набежала самая мощная, небывалая до того волна, ударила со всего могучего разбега в борт, осыпав тысячью мелких холодных брызг палубу. «Спарта» накренилась, казалось, сейчас она перевернется килем вверх. И тогда уж, точно, никому, даже самым ловким и отчаянным, не спастись.
Долгие мгновения, показавшиеся вечностью, корабль сохранял опасное положение. Мотор, вращавший лопасти, не цеплявшие водной тяжести, задрожал, застучал отчетливо и гибельно. Палуба под ногами заскользила. Бунин, мертвой хваткой обняв жену, ухватился за медные поручни. Внизу, прямо под ними разверзнулась хищная темно-бурая пучина, готовая поглотить все живое.
Но пароход снова пришел в равновесие. Воспользовавшись кратким затишьем между двух ударов волн, они одновременно взглянули на горизонт. Там, мешаясь с туманной дымкой, чернел берег. Родной берег. Русская земля. Ветер вышибал слезу, застилая взор.
Одолев обратный спуск, перешагивая через ноги и руки разметавшихся на полу людей, они с трудом добрались до своей каюты, которую делили с академиком Кондаковым и его секретаршей.
Никодим Павлович заметно сдал, потерял свою молодцеватость. Как и Бунины, он разместился вместе со своей юной спутницей на узкой полочке «сардинкой» — голова к ногам.
«Четвертый день на пароходе. Последний раз увидела русский берег. Заплакала. Тяжелое чувство охватило меня…
Народу так много, что ночью нельзя пройти в уборную, — в записывала Вера Николаевна. — Спят везде — на столах, под столами, в проходах, на палубе, в автомобилях, словом, везде тела, тела.
Вечером мы выходили на палубу.
Мы в открытом море. Как
А рядом в кают-компании шло веселье. Певец Федя Рабинович, приняв изрядную долю вина, бесплатно раздававшегося пассажирам, исполнял модную песенку. Рояль, весьма потрепанный, издавал фальшивые звуки шлягера:
Хочу быть дерзким, хочу быть смелым, Из сочных гроздьев венки сплетать. Хочу упиться роскошным телом, Хочу одежды с тебя срывать. Хочу я зноя атласных грудей, Мы два желанья в одно сольем. Уйдите, боги! Уйдите, люди! Мне сладко с нею побыть вдвоем! Пусть будет завтра и мрак, и холод, Сегодня сердце отдам лучу, Я буду счастлив, я буду молод! Я буду дерзок! Я так хочу!Потом за рояль уселся доктор Иосиф Малкин. Красивым тенором, сильно грассируя, он запел:
Мне все равно, страдать иль наслаждаться, К страданьям я уже привык давно. Готов я плакать и смеяться— Мне все равно, мне все равно…2
На пятый день плавания по неспокойному Черному морю попали в минное поле. Капитан-албанец, как выяснилось, плохо знал лоцию да был к тому же постоянно пьян. Команду принял один из пассажиров — русский флотский офицер.
Целые сутки плавали среди мин, и только чуду можно приписать, что несчастная «Спарта» вместе с нетрезвым капитаном, роялью и всеми пассажирами не отправилась в последнее путешествие— на тот свет.
И вот на седьмой день «Спарта» вошла в Босфор. Прошли мимо военных фортов Эльмонс, Тели-Табия и, наконец, открылся сказочный Константинополь.
Впервые Бунин побывал здесь в 1903 году. Башни Галаты, дворец Долма Бахче, колонна Феодосия, лавры, митры, махровые розы и весь загадочный мусульманский мир произвели на писателя чарующее впечатление.
Светильники горели, непонятный Звучал язык — Великий Шейх читал Святой Коран, — и купол необъятный В угрюмом мраке пропадал. Кривую саблю вскинув над толпою, Шейх поднял лик, закрыл глаза — и страх Царил в толпе, и мертвою, слепою Она лежала на коврах…