Катали мы ваше солнце

Лукин Евгений Юрьевич

— Докопаешься, ежели мозговницей потрясти! — заорал Шумок, срывая шапку и тыча в сильно прореженные слободским людом патлы. Нахлобучил снова и вскинулся на цыпочки, став при этом Кудыке по бровь, а Плоскыне с Докукой — по плечо. — Миров у нас всего сколько?.. Три. Верхний — Правь… — Шумок воздел мохнатые рукавицы к небу. — Средний — Явь… — Тут он почему-то указал на кружало. — И нижний — Навь. [23] — Притопнул по плотному насту. — Так?

— Ну, так… — согласились, моргая, древорезы.

Навь

Царство

мёртвых. (берендейск.)

— А жертвы кому приносим?

— Солнышку…

— Ну так, значит, капище-то [24] должно быть поближе к Прави. К небушку то есть… Где-нибудь на Ярилиной горе место ему. А оно у них где? В низине!.. А видели, куда они, волхвы-то, берендейки наши в бадьях спускают? Под землю, в чёрную дыру бездонную! В навий мир, в преисподнюю то есть… Так кому же мы жертвы-то приносим?!

* * *

Убивали Шумка долго и сердито — в три кола. Поначалу он ещё катался по растоптанному снегу, всё норовил отползти. Потом устал, закрыл голову мохнатыми рукавицами и обмер, при каждом новом ударе дёргаясь и ухая нутром. А там и вовсе умолк.

Капище

Храм идольский. (берендейск.)

Убивать его стало скучно. Древорезы опустили дреколье, выругались, плюнули — и, переводя дух, снова двинулись к кружалу, злые и неудовлетворённые.

У ворот стояли и посмеивались, глядючи на них, двое недавно, видать, подошедших храбров из княжьей дружины — в кожухах поверх кольчуг.

— Чего ж не добили-то? — лениво упрекнул тот, что постарше и побровастее. — Оживёт ведь…

— Дык… — беспомощно сказал Плоскыня, оглядываясь на недвижное тело. — Несподручно в шубейках-то. А скинуть не догадались… Да и кола жалко. Обломишь об него кол, об живопийцу, а потом иди лешему кланяйся, чтоб новый позволил вырубить…

— Это да… — раздумчиво молвил храбр. — Теперь не то что раньше. Раньше кол — тьфу, раньше из них, говорят, городьбу городили. А теперь — не-ет…

— Может, замёрзнет ещё, — с надеждой предположил Докука. И тоже оглянулся. Шумок лежал горбом вверх и признаков жизни не подавал.

Храбры запрокинули ряшки и жизнерадостно взгоготнули.

— Мы его, мил человек, — весело объяснил тот, что помоложе (курносый, рыло — дудкой), — тоже вчерась дубинным корешком обошли.

— А чего?

— Чего-чего! Допёк, вот чего…

— Да нет, чего корешком-то? У вас же вон и железо при себе.

Старший насупился, посуровел.

— Железом — дело подсудное, — крякнув, глухо сказал он.

Кудыка озадаченно поморгал обмёрзшими ресницами.

— А колами, выходит, неподсудное? — недоверчиво спросил он старшего.

Храбр ухмыльнулся.

— Ну, это как посмотреть… Чарку поднесёшь — стало быть, неподсудное.

— Да как же не поднесём, мил человек! — радостно вскричал Плоскыня. — Поднесём! А там, глядишь, и вторую!..

Толпой они вошли в широкий двор и мимо сушила, мимо омшаника [25] двинулись к приземистому кружалу. За ведро вина желтоглазый хозяин слупил втридорога, сославшись на то, что дешевле никак нельзя: солнышко-то вон в небесах опять чётное, того и гляди, конец света настанет. Кудыка с Плоскыней, кряхтя, полезли в глубокие пазухи за идольцами, но красавец Докука с

белозубой усмешкой сделал им знак не суетиться и ко всеобщему удивлению бросил на дубовый стол серебряную греческую денежку. У кого ж это он ночевал сегодня? Не иначе, у боярыни у какой. Слободские-то красавицы серебра не держали, а расчёты на торгу вели с помощью всё тех же резных куколок-берендеек, иноречиво именуемых «деревянные».

Омшаник

Проконопаченный амбар. (берендейск.)

Желтоглазый хозяин расставил ковши, принёс ведёрную ендову [26] вина и берендейку сдачи с отбитым носком, тут же небрежно сунутую Докукой за пазуху.

Кудыка с благодарностью принял полный ковшик, по ободку которого шла надпись: «Человече! Что на мя зриши? Пей!» — и лукаво покосился на Плоскыню.

— Поучил, стало быть, Купаву?

Тот насупился по-медвежьи, брови натопырил, губы отдул.

— А то как же! — рявкнул он кровожадно. — Сбил да поволок, ажно [27] брызги в потолок!..

Ендова

Широкий сосуд с рыльцем для разливки питей. (берендейск.)

Ажно

Инда. (берендейск.)

Все с сомнением взглянули на его левую щёку с четырьмя глубокими царапинами, но спорить не стали.

Кроме троих древорезов да двух храбров, в кружале, можно сказать, никого и не было. Сидел лишь в дальнем конце длинного стола никем не знаемый берендей — не берендей, погорелец — не погорелец… Что-то он там про себя смекал, вздымал бровь, подмигивал хитро неизвестно кому. И чарку не глотом глотил, а смаковал, причмокивая.

Храбры и древорезы выпили по чину за здравие старенького царя-батюшки Берендея и заговорили о событиях прошлой ночи. Да и вообще о нынешних временах. Вздыхали, охали, почёсывали в затылках…

— Померещилось мне, что ли, под утро… — пожаловался в недоумении Кудыка. — Будто лешие по слободке шастали…

Румяный Докука уставил на него синие очи и заморгал. Многое, многое проспал он сегодняшним утром…

— Ничего не померещилось, — буркнул храбр постарше, именем Чурило. — Ещё как шастали!.. Сам видел…

— Дык… это… — опешил Плоскыня. — Они же к жилью не подходят!

— Подойдёшь тут, когда такое творится! В лесу-то, чай, ещё страшней было, чем в слободке…

— Да-а, дела-а…

— Обнаглели лешие! — сказал обиженно синеглазый красавец Докука. — Мало того, что сами шубу наизнанку носят, так ещё и других выворачивать заставляют! В лес войдёшь — переобуться изволь, с левой ноги на правую…

— А не переобуешься?

— А не переобуешься — перетемяшат [28] поленом, отволокут в чащу да и бросят. Выбирайся потом… Это у них теперь «лесом обойти» называется. Совсем стыд утратили. Дерево вырубить — шесть берендеек им выложи…

— А не пять? — усомнился Кудыка.

Перетемяшить

Перелобанить. (берендейск.)