Катали мы ваше солнце
Шрифт:
— Разумно… — одобрил Столпосвят и мигнул боярину. Тот живо наполнил кубок.
— Да мало ли что разумно! — вскричал розмысл. — По Уставу Работ…
Князюшка поперхнулся и, проплеснув вино, грянул донышком в стол.
— По Уставу?.. — взревел он, да так, что из оконного переплёта чуть стёклышки не посыпались. — Это по какому же уставу вы нас позавчера заморозками пожаловали? А сегодня и того чище — ночи лишили!.. Давно пора в шею гнать этого вашего хрыча Родислава Бутыча, пока он тут светопреставления нам не учинил! И правильно Завид Хотеныч сделал, что грамоту его разорвал! Ишь!
— Против главного розмысла — н-не пойду, — выговорил с запинкой бледный Лют Незнамыч.
— Не пойдёс — плати, — тут же заявил чернявый. — Ми, греки — цестны целовеки…
— Да немыслимо сие! — возопил в отчаянии Лют Незнамыч. — О чём глаголишь, княже? Или грамоту царскую тебе ещё не вручили?..
Столпосвят насупил брови и поднёс кубок к улыбнувшимся устам.
— Вручили… — рёк он напевно и выпил. Развёл усы, огладил бородушку. — Велит мне та грамота снять с кормления участок Завида Хотеныча… И, пока не покорится, припасов ему не поставлять…
— Так неужто не снимешь?
— Ну почему же… — невозмутимо пророкотал князюшка. — Сниму-у… — Тут он бросил на Люта Незнамыча исполненный грозного лукавства взор. — Только не его участок, а твой. Твой, розмысл! На второй день у людишек животы подведёт — они тебя самого съедят… сольцой не посыпая… А порушь-ка мне, боярин, лебедь белую!..
Блуд Чадович взмахнул ножом и, раскроив птицу, поднёс с поклоном на блюде наиболее лакомый кус.
— Неужто и царя не страшишься? — пролепетал ужаснувшийся розмысл. — Прознает ведь…
Вместо ответа Столпосвят взял неспешно в обе руки лебяжью ножку, поднёс было ко рту, как вдруг, опечалившись, вернул на блюдо. Воловий глаз князюшки внезапно налился слезой.
— Царь-то наш батюшка… — молвил князь, в расстройстве отодвигая тарель. — Помер болезный… Вот уж месяц тому, как помер…
— Как?!
— Греческая хворь прикинулась, — утирая глаз согнутым пальчиком, с грустью пояснил Столпосвят. — Кондратий называется…
— А сразу-то почему ж не огласили?..
Вздохнул князюшка.
— Да вишь, брат мой окаянный Всеволок, смуты испужался… Молил-молил меня никому не сказывать, да и другим запретил. Да только, видать, правды-то не утаишь…
Скорбная и в то же время очумелая тишина постигла горницу. И в тишине этой скрипнула, спела тихонько дверь. На пороге, поджав губки, стояла стройная, как веретёнце, боярышня — заплаканная и сердитая. Окинув беглым взглядом розмысла и дядюшку со Столпосвятом, уставилась исподлобья на грека. Тот не понял — вскинул брови, покатал туда-сюда чёрные маслины глаз, неуверенно цокнул языком…
— Крути, боярин, свадебку, — с отвращением проговорила Шалава Непутятична. — Зарок дала: кого первого сейчас увижу — за того и пойду…
Глава 17
Время смутное
— Так что двум котам в одном мешке не улежаться… — мудро подытожил Ухмыл и надхлебнул стаканчик.
Кудыка хмыкнул и посмотрел на Чернаву. Та сидела, подперев чисто отмытую щёку, и сердито слушала степенный мужской разговор, время от времени придирчиво оглядывая свою новую обитель. Так уж вышло, что после недавней подземной
Чернава вздохнула.
— Под котами-то кого разумеешь? — спросила она Ухмыла. — Розмыслов наших или Столпосвята со Всеволоком?
— Да что тех, что других… — небрежно ответствовал тот и примолвил со вздохом: — А всё бабы. Всё они…
— Бабы-то тут при чём? — обиделся Кудыка, но, думается, всё-таки не за баб обиделся — за мужиков. Что ж мы, в самом-то деле, без женского полу сами и склоки учинить не сможем?.. С лесоповала бывший древорез вернулся малость осунувшийся, с незнакомым начальственным блеском в глазах.
— Ну как… — сказал Ухмыл. — Всё с чего началось-то? Перенега со Звениславой сцепились — колом не разворотишь!.. Наша-то, вишь, с раскладки, из грязи да в князи, а та и впрямь княжна, Всеволоку двоюродной сестрицей приходится… Да и муженёк её Родислав Бутыч сам из бояр… Бела кость…
— Ишь ты! — подивился Кудыка. — Как же это он в розмыслы-то угодил?..
— Да запросто! А ты думал, розмыслы сплошь работяги?.. Вот Коромысл, к примеру… Слыхал о таком?.. Тот и вовсе из княжьего роду происходил. А смекалист был, сказывают!.. Не чета нынешним — снасти новые придумывал… Кое-что так в его честь и назвали… — Ухмыл приостановился и подплеснул в стаканы винца. — Ну вот… — продолжил он, покачивая берестяной посудинкой. — И давай, стало быть, это бабьё мужей подбивать: Завида, значит, Хотеныча с Родиславом Бутычем… С тех самых пор распря у них и идёт… Хотя, по правде молвить, у нас в преисподней теплынские участки и раньше со сволочанскими не ладили…
— И кто, мыслишь, верх возьмёт? — с тревогой спросила Чернава.
— Где? Здесь или наверху?
— Да провались он, этот верх! — вспылила Чернава. — Не наверху, чай, живём-то!..
— А вот это ты зря… — заметил Ухмыл. — Тут, вишь, такой узел завязался, что и не распустишь. Ежели Завид Хотеныч не удержится, то и Столпосвяту, считай, опалы не миновать. То есть вотчины своей теплынской лишиться… Да и наоборот: сгонят Столпосвята — тут уже Завиду Хотенычу беда придёт. Так что ты, Чернава, не горячись… Нам без греков да без князюшки одним эту кашу не расхлебать нипочём. А тут ещё царь-батюшка помер, слыхали?
— Вчера, чётным вечером, — изронил Кудыка, гордый, видать, своей осведомлённостью. — Двойной-то день, сказывают, лишь перед концом света бывает. Ну а старичок, ясно, пужливый — узрел второе солнышко да и сковырнулся… А всё сволочане, сошку иху да об камушек!..
Мужики вздохнули и выпили кстати за упокой старенького царя-батюшки, не ной его косточка в сырой земле.
Чернава чуть не плюнула с досады, на них глядючи.
— Вашими бы языками да лапти плести!.. — бросила она. — О деле, чай, спросила!.. Удержится Завид Хотеныч в розмыслах или нет?