Катабазис
Шрифт:
— Яньгуан, где ты, моя куколка? — послышался из сгущающихся сумерек голос ее мужа Мао Чжуси (Вань Суя). — Спать пора.
Десятый муж «бодхисатвы зрения» расположил на плетне между пеленками умильную раскосую рожу и был симпатичен до желания прицельного броска в нее кирпичом.
— Ладно. Договорим? — покорно поднялась Яньгуан и, пошатываясь на длинных тонких ногах, вышла из кабинета.
С севера и юга подул вредный ветер. Рисовая шелуха сплеталась в темнеющем воздухе в очень неприятных дракончиков. Даже в азиатские глаза, даже -4 и +2 под очки лезла всякая дрянь.
— Колосо, колосо, не жарко, — сказал Цзяо Фань, разливая
— Точно, — согласился Алим, завязывая кроссовки, чтобы идти на танцы.
Где они тут происходят, он и никто точно не знал. Агасфер читал Конфуция и бурчал что-то насчет сдержанности.
С востока послышался топот. Я вышел во двор посмотреть, что случилось и тут увидел, что прямо на меня выскакивает какое-то чудовище. Правда, нескольких мгновений оказалось вполне достаточно, чтобы убедиться — чудовище было гораздо симпатичней Мао Чжуси (Вань Суя) и являлось огромным черным догом. Собака пала мне в объятия и я пал в пыль вместе с объятиями. Сердце ее бешено стучало, в дьявольских ушах торчал испуг. Она доверчиво ткнулась мне в лицо мокрым носом и лизнула полуметровым языком. Собака-дог до боли напоминала Яньгуан.
— Что случилось, маленькая? — спросил я симпатичное чудовище.
— За мной от самого Пхеньяна гонится толпа северных корейцев.
— Зачем?
— Съесть хотят, однако.
— Фу.
— Я тоже думаю, что фу. Но вот едят же.
— Давай спрячу, дожица ты моя бедненькая.
— Да, спрячь, пожалуйста.
При помощи страшных, но добрых зубов собака помогла мне подняться, отряхнуться и спрятать ее в куче утиных перьев для щекотки.
Толпа северных корейцев с востока, не повредив ни единого кустика, притопала, как стадо голодных слонов-вседержителей, к нашему медицинскому центру.
— Анютка в синяках [132] , — поздоровались корейцы. — Тут большая черная вкусная собака не пробегала?
— Пробегала. Ее уж и след простыл, — я показал далеко на запад.
— Под чутким руководством вождя и учителя вперед!
И голодные утопали дальше. Собака выбралась из перьев, дрожа боками от удовольствия и чихая.
— Спасибо. Я люблю тебя, люблю, — она снова облизала меня в нос и в губы.
— Оставайся с нами. Путешествовать будем. Искать ее. Поможешь, у тебя же чутье.
132
здравствуйте (корейск.).
— Чутье-то чутье. Только чую я, что недолго вам путешествовать осталось. Мала Земля. Одному живому человеку можно спрятаться только в одном месте. А одному бессмертному образу спрятаться вообще невозможно.
Собака-дог сидела в классической вежливой позе и, вывалив красный язык, разглагольствовала [133] .
— Но я найду ее хоть?
Так хотелось, чтобы хоть эта псина знала ответ.
— А что тебе ее искать, если ты ее даже не терял?
Вот так вот, значит, как оно то есть получается вообще вот.
133
что это вообще за персонаж? Бред какой-то (прим. редактора).
— Ну ладно, я побежала на восток.
— А может с нами?
— Не. У меня там щенки.
— А корейцы?
— Да они все побежали на запад.
— Ну что ж, прощай, умная скотина.
— Прощай, потерянный человек.
Я последний раз заполнил ее классическую, покорную судьбе сидячую позу и вспомнил — вот почему тогда Агасфер притырил в Египте древнюю золотую статуэтку черного датского дога. Хотя в Древнем Египте ни черных, ни датских, ни догов не существовало, если верить Шампольону. Все к неожиданным, в меру натянутым поворотам сюжета.
Дальше сюжет повернулся еще прихотливей. Это милое четвероногое чудовище скакало, не разбирая дороги, и легко своротило на пути земляную плотину, которую построили трудолюбивые еще тысячу лет назад, но которую каждый год кто-нибудь сворачивал. Вода с рисового поля хлынула на гаоляновое, оттуда — на креветочное, оттуда вообще в пересохший ручей, крупный приток Хуанхэ. Поднялась настоящая тревога. Китайцы забили во все свои бронзовые колокола. Предоставленные сами себе, бедные крестьяне деревни Дунъучжумцзиньци бросились спасать свое достояние.
Через пятнадцать минут и я уже грудью сдерживал упорный натиск того, что мне посоветовал сдерживать опытный в этих делах Агасфер, который отправился на поиски Алима, который отправился на танцы.
Напомню, что дул северный и южный ветер одновременно. Стоял тайфун и темная ночь. Но все было видно для того, чтобы что-нибудь разглядеть. Полмиллиона крестьян таскало воду в ведрах. Оставшиеся полмиллиона укрепляли земляную плотину. Многие тонули и захлебывались.
И Яньгуан, которая уже так устала от всего этого — я видел — тащила тяжеленное, холодно плещущееся кожаное ведро, потом с лопатой укрепляла плотину, переступая длинными продрогшими и в щипких царапинах ногами, на которых не было ни капрона, ни лайкры, ни крокодиловых ботфорт, а только нищая, нищая босота.
А когда стихия закончилась и трупы унесла река в уездный центр, стало тихо. Только на всю деревню крикнул Мао Чжуси (Вань Суй):
— Яньгуан, куколка моя! Спать пора.
И я взял в руки кирпич.
Впрочем, труд бесконечен, show must go on, диалог — продолжен.
— Аборт?
— Кажется, само рассосалось. Нихуй, ой прости, что я так тебя называю.
— Ничего, Яньгуан, ничего. Это имя дал народ. А вот говорят, что ты бодхисатва.
— Я все эти сансары, перерождения, прохожу при одной жизни. Была замужем за партийным работником, потом за диссидентом, потом за бизнесменом, потом за взломщиком… Может, я и бодхисатва, может, я когда-нибудь и просветлюсь сама, просветлю своих детей. Но пока я в цепи кармы, просто даже кары. Мне снится иногда, что я мужчина-воин, что убиваю. А утром просыпаюсь, чувствую — опять рожать.
— Послушай, Яньгуан, давай я тебя увезу из этого проклятого кармического Китая. Здесь, в этой империи такое тесное низкое небо. Здесь тебе тяжело.
Она только опустила уголки губ и выпустила из глаза +2 аккуратную чистую слезинку. Ее нежная мозолистая рука отдыхала в моей.
За стеной в процедурном кабинете ее муж Мао Чжуси (Вань Суй) получал четвертый раз за день порцию палок и перышек. В отсутствие Алима и Агасфера трудился один Цзяо Фань.
— Яньгуан, а-а, сука поганая, а-а, больно!