Катабазис
Шрифт:
Она крепко сцепила ладони и, растирая в молекулы воздух между ними, завыла в дикой бабьей беспомощности…
— Что мне делать?
Имам и обе палаты дивана, или что там у них было под имамом, сообщили бедной женщине, что судить ей предстоит давно разыскиваемого и, наконец, изловленного преступника, врага солнца и луны, бывшего борца за независимость и свободу, а ныне презренного гада Яраги Мамодаева.
И словно бы никто не обратил внимания, что фамилия Йалмазы была тоже Мамодаева по причине заключенного ею еще в прежние времена брака.
Тейп, к которому
Следствие по делу заняло минут пятнадцать. Поскольку все знавшие лично Яраги Мамодаева, бывшего премьер-визиря Чечни, погибли в междоусобицах и прочих «чеченских делах», то все привлеченные свидетели без труда опознали во мне врага солнца и луны и виновника Малбекского землетрясения 2004 года. Этот вшивый паспорт, жалкая фальшивая картонка, изготовленная левой лапой каирского цыгана, был признан важнейшей уликой и заключен в секретнейший сейф. Правда, Алим уверял следствие, что цветная ксерокопия с него запросто продается на базаре за «макарку» даже без патронов.
Показания Алима о моей личности («Да мы с ним вместе росли в Душанбе. Вон спросите в Ленинском УВД — вместе на учет в детской комнате милиции вставали!») и Агасфера («Это вы мне будете говорить, что это не Джузеппе Бонифини, знатный итальянец из-под Флоренции? Я вам буду смеяться, потому что это смешно. А кто позировал, простите, Рафаэлю на его автопортрете? Может быть вы? Или я? Или Александр Сергеевич Пушкин? Кто, кроме Джузеппе Бонафини из-под Флоренции?») были признаны противоречивыми и не внушающими доверия. Лжесвидетелей Алима и Агасфера приговорили к расстрелу и вывели в дверь.
Над душным надышанным залом суда, над папахами, тюбетейками, касками и буденновками пролетел дух имама, и все встали. Дух имама еще пролетел. Он, имам Дудаев, был смолоду истребителем и хорошо летал. Старики, джигиты, дети и втиснутые в один угол суровые женщины в черном произнесли традиционную формулу проклятия Хасбулатову, умолчания Умалатовой и восхищения Дудаевым. Три мифических слона чеченского паблисити.
Дух имама со свистом вылетел в окно и туда, сочно озарившись застывшим светилом [92] , почему-то сразу влезли Алим и Агасфер. Синяки на них просто не держались, как на Брюсе Ли.
92
цвета хаки (прим. художественного редактора).
— Долой преступную клику горских сепаратистов! — мужественно выкрикнул Алим, но его почему-то никто не поддержал.
Вошел суд. Вошла Йалмазы Мамодаева. Вошла жена подсудимого, чтобы вершить не свою волю.
Она была слепа, как Фемида, потому что женские слезы застили ей зрение. Может быть, так было справедливо. Но могла ли она, жена политбеженца, забыть его тепло, его запах, дыхание, голос, шепчущий в подушку и кричащий на весь Кавказ громче выстрела
— Во имя Аллаха милостивого и милосердного, Яраги Мамодаев, признаешь ли ты себя врагом солнца, луны и их брата имама Дудаева? Переведите этому симулянту на итальянский язык.
— Для начала должен сказать, что я не признаю себя Яраги Мамодаевым.
— Вот! Не признает! Ишь какой! — загалдели старики, отважные джигиты и даже женщины. (Судье в этой стране предоставляли слово последней, если вообще предоставляли слово последней, если вообще предоставляли).
— Вива Италия! — грассирующий даже в этих словах писк Агасфера был задушен общей массой.
— А, может, и вправду он не Яраги Мамодаев?
— А почему не этот? Вполне сойдет. Вот еще — другого искать. Расстреляем за милую душу.
Я из своей клетки встретился с пронзительным черным взглядом Йалмазы. «Ты, ты, ты не Яраги, ты не мой муж. Ты невиновен. Ты виновен лишь в том, что мужчина, что жаркие ночи со сладкими стонами, с криком внешнего филина за стеной, с перестуком камней под шагами страшных духов, с идиотом-свекром в соседнем доме, тычашим кривой палец… Но это было не с тобой. Ты — чистый младенец, ищи свою возлюбленную в иных горах, городах, долинах, пляжах, ботанических садах. Я знаю, что там, где нет моей дикой родины, там мы с тобой могли бы встретиться, чтобы попробовать счастья».
— «Йалмазы, чужая незнакомая женщина, спасибо тебе. Только, знаешь, что мне хочется, прежде чем эта толпа разорвет меня на части? Мне хочется послюнить палец и стереть эту грозную черную полосу между твоими бровями.»
— Во имя Аллаха милостивого и милосердного. Именем Чеченского имамата, — звонко произнесла Йалмазы, встав во весь свой рост за судейским столом, как над бруствером. — Клянусь своими детьми, я их рожала от семени не этого человека. Этот человек не Яраги Мамодаев. Это иностранец, он невиновен.
Шум, гам и треск холостых выстрелов перекрыл ее слова.
— Как невиновен? Как невиновен?
— Как невиновен? — удивился кто-то четким строевым голосом.
Все обернулись. В зал кривой кавалерийской походкой военного летчика-каратиста вошел усатый генерал в форме десантника. Это был имам Джохар Дудаев. Он шел прямо на меня, целясь на ходу из автомата.
— Как невиновен? Очень даже виновен, — его чеченская речь несколько искажалась прикладом у безответственной челюсти. — Всей общественности Востока нужен пойманный и казненный Яраги.
Алим и Агасфер безуспешно пытались толкнуть непреклонного имама под локоть или поставить ему подножку. Резво покинув судейский стол, ко мне подбежала Йалмазы. Клетка уже куда-то исчезла. Мы с ней стояли у густо вымеленной стенки.
— Тогда расстреляйте и меня вместе с ним! — она не сводила со своего начальника и имама яростного взгляда. — Он невиновен. Моя честь не позволит его убить. Это тебе понятно, имам?
Дуло близилось и близилось к моему лицу, Йалмазы прижалась ко мне спиной. Я обнял это худенькое, недоступное, близкое тело. От дула автомата почему-то пахло не смазкой, а коньяком…