Кащеево царство
Шрифт:
Лавиной хлынули русичи на спящий отряд. Сражения не получилось – была бойня. Новгородцы поджигали чумы, кромсали горящие берестяные стены, рубили наотмашь выбиравшихся на свет божий югорцев, снося им головы. Луговина превратилась в одно большое пекло: среди пылающих чумов с криками и яростным рёвом носились русичи, преследуя израненных врагов, метались олени, взметавшие снопы искр рогами, слышалась задорная брань и оглушительный треск ломающихся слег. Перепуганные олени спотыкались о нарты, падали оземь, круша полозья, некоторые врезались в горящие чумы, поддевали рогами берестяные ошмётки и бегали по стану, словно
– Где зырянин? – воззвал Буслай, вытирая пот с почерневшего от пепла лба. – Не порубили мы его?
Сотнику не ответили. Воины были заняты дележом добычи и поимкой разбежавшихся оленей. Кое-где ещё слышались стоны, немногие живые югорцы пытались отползти в тень леса, их добивали, с деловитой сноровкой перерезая горло засапожными ножами.
– Арнас! – крикнул Буслай, надеясь, что пермяк услышит его в общем шуме.
– Сдеса! – донёсся откуда-то слабый голос.
Ушкуйник обернулся, тщетно пытаясь выискать зырянина, но затем улыбнулся и отхаркнул в пропитанный кровью снег.
– Жив, и слава богу.
И тут что-то с силой ударило его сзади в плечо. Буслай вздрогнул от неожиданности, резко повернулся и успел заметить чью-то спину в югорской малице, убегающую в лес. Деревья закачались у него перед глазами, тело начало проседать, а до уха донёсся крик:
– Сотника подстрелили!..
Арнас тем временем старательно снимал скальп с ещё дышащего хонтуя. Тот хрипел и слабо отбивался, но зырянин, нисколько не смущаясь этим, продолжал свою жуткую работу, пока окончательно не отодрал кожу от черепа и, прицепив пышные княжеские лохмы к поясу, ударом ножа в живот добил умирающего Юзора.
– И охота тебе лютостью такой заниматься? – с омерзением проговорил один из ушкуйников, разгребавший обгоревшие слеги и поломанные нарты.
Пермяк повернул к нему голову, обжёг диким взглядом, и ушкуйник, матёрый убийца, отвёл глаза, решив не связываться с жутким чудином.
Буслай дышал тяжело, с хрипом, в уголках губ лопались кровавые пузырьки. Ушкуйники положили начальника на нарты, укрыли медвежьей шкурой, спешно повезли к новгородскому стану. Сотник впал в забытье, бормотал что-то бессвязное, всё порываясь скинуть покрыв с горящего как в огне тела.
– Не жилец, видать, – говорили ушкуйники. – Отвоевал своё.
Арнас наклонялся к раненому, с тревогой заглядывал в глаза.
– Плох, сильна плох, – качал он головой.
– Это ты порчу навёл, – твердили ему ратники. – Через твоё душегубство Кащей стрелу в Буслая всадил. Кабы волосьев с мёртвых не драл, может, и уцелел бы наш сотник.
Арнас ничего не отвечал, только смотрел искоса и хищно щерился.
На следующий день они набрели на заимку. Бревенчатый сруб, прикрытый сверху лапником, глядел на заледенелый урман низкой дверью, к которой вела расчищенная от снега тропинка. По сторонам тропинки высились сугробы в человеческий рост, чуть поодаль торчала чемья на высоких сваях, внутри которой виднелись сомкнутые ступни деревянной фигурки в цветастых одеждах. Заимку окружала прогалина, с одной стороны которой торчал крохотный дощатый домик, какие ставят над источниками, чтобы не замело в пургу, а с другой трепетала на ветру молоденькая сосенка, вся усеянная яркими ленточками и костяными подвесками в виде зверей и божков.
– А ну отворяй! Сейчас разнесём твою хибару по брёвнышку.
Дверь открылась, изнутри показалась перепуганная бабка в меховой безрукавке и шерстяном платке на голове. Она что-то залопотала по-югорски, ушкуйники, не слушая, отодвинули её в сторону и, подняв Буслая, внесли его в дом. Положив сотника на топчан, обступили горевший чувал и жадно потянули к нему озябшие руки. Бабка что-то возмущённо заголосила, не закрывая двери, на неё не обращали внимания.
Вслед за ратниками в избу втиснулся и Арнас. Послушав старухины причитанья, он хмуро сказал ей по-югорски:
– Не вой, карга, лучше займись человеком. Видишь, раненый он.
Бабка изумлённо уставилась на него, прикрыла дверь.
– Зырянин, что ль? – пробурчала она, отходя к сотнику.
– Зырянин, – подтвердил Арнас.
– Русичам служишь?
– Служу.
– Верно говорят, что вы, зыряне, у новгородцев в узде ходите.
– Это уж не твоего ума дело. – Пермяк снял шапку, мысленно сотворил заклинание медвежьему черепу, что лежал на полке возле стены.
– Плох ваш человек, – произнесла бабка, прислушиваясь к биению Буслаева сердца.
– Это мы и без тебя знаем. Выходить его сможешь?
– Это уж как духи распорядятся. Захотят – и отымут душу, а захотят – на ноги поставят.
Арнас подступил к ней вплотную, сжал корявыми пальцами старушечье плечо.
– Ты – ведунья, да? Знахарка? Русичи местных шаманов не жалуют. Как увидят – сразу голову с плеч. Соображаешь?
– Ладно грозить-то. Сделаю, что могу. – Бабка окинула взглядом свою избёнку и добавила, повысив голос: – А этим скажи, чтоб выметались. Ишь, поналезли. Будто им тут мёдом намазано.
Арнас повернулся к ушкуйникам:
– Выйти все. Мешать лечить.
– Ты нам тут не указывай, – огрызнулся один из ратников. – Чай не боярин.
– Буслай умирать, если не выйти, – терпеливо разъяснил зырянин. – Много людей – плохо. Дышать трудно. Усохнуть совсем.
– Ну да, нашёл лопухов. Мы выйдем, а кикимора эта уморит нашего сотника. Пущай уж так лечит.
– Плохо, очень плохо! Буслай – совсем больной. Надо выйти.
– А ты спроси наперёд бабку эту, ворожить она станет ли? Ежели околдует сотника, живём её в землю закопаем. Пускай знает.
Арнас перевёл знахарке слова ушкуйника, многозначительно добавив:
– Они не шутят. Так и сделают.
– Пускай не тревожатся. Вылечу я ихнего предводителя, – мрачно откликнулась бабка.
Русичи вышли на мороз, Арнас проследовал за ними.
– Нада идти к Ядрей, – сказал он.
– Ты что, умом тронулся? Мы сотника не бросим.
– Ядрей слаб, ой как слаб. Нада идти.
– Ты о воеводе не тревожься. Он ещё на наших поминках погуляет.
– Плохо говорить! Ядрей нада помочь. Один – слаб. Без нас – умереть!