Картинки

Солоух Сергей

На лужайке за игрушечными домиками снегирь-мангал, и мальчику кажется,что паровозные дымки уже плывут из-под медленно и несогласованно вращающихся колесиков шашлыков, нитями сладковатой паутины расползаются по лесу и, шевелясь, ложатся ему на лицо. Ага, значит скоро-скоро желтые кепочки, выполняя налево-равняйсь, начнут слетать со стеклянных шей. Ударит в ноздри желудочный дух антисептика и девушка в простеньком ситце скривит полные губки:

– У меня болит голова.

– Поешь.

– Не хочу.

–

Выпей.

– Не хочу.

– Будешь портить всем настроение?

– Пойду спать.

– Попутного ветра.

Теплая лестница ведет на второй этаж, прохладная щеколда обещает не подвести, за балконной дверью зеленый мир бровей и ежей, ногу нужно ставить на крест перекладины, чтобы беззвучно спланировать в одуванчик.

– И что, ее теперь выгонят из университета?

– Не знаю, - отвечает Женя носом, стараясь не уронить осоки сочную метелку, выросшую между его передними зубами, - отец, я думаю, как-то заступится...

За ниточку шар солнца уже уводят с неба уральские баловники.

– Пошли.

К пруду, по склону, снова по морским узлам корней-канатов мачтового леса. На дальнем острие серпа кривого у платины есть в дебрях тальника забытая хибарка, когда-то бывшая насосной станцией. Теперь за стенами дырявыми от выпаших сучков, прибежище этнографа-любителя - пещера со сталагмитами оплывших свеч на рыжих сгнивших агрегатах, свободный от железа угол пола укрыт потертой шкурой неизвестного двуногого - широким драповым пальто. Здесь, среди шелеста и плеска, лазутчики-саперы сегодня скоротают ночь.

"Ужасно глупо, - думает студентка бывшая, остановившись на склоне под лапами, огромных, к земле и к небу перпендикулярных деревьев, - с таким дурацким нетерпением ждать десятиклассника, мальчишку."

Робеющего до ямочек смущенья детского на щечках, но верного и ловкого во тьме, как взрослый пес с шершавым, мокрым носом.

– Послушай, Женька, а у тебя товарищ есть?

– Какой?

– Ну, такой, что не болтает лишнего.

– Есть, Лешка - одноклассник.

– А ты бы, не хотел приехать с ним?

В сумерках мутнеет водоем, но начинает блестеть тропинка вдоль него. Обрывком нитки бус две головы, жемчуг и агат, всплывают, исчезают за влажными кустами, вновь появляются и катятся, катятся под ноги девушке, сейчас их примет в темноту свою паучья сырость тальника. Спичка улыбки освещает губы, ладони и розовую землянику на тоненьких стебельках. Белые яблоки сарафана срываются с травяного гребешка, увлекая вниз дочь генерала. Лес молчалив и неподвижен под присмотром матросов елей, увенчаных рогатыми самурскими шлемами.

Еще пара минут и в синем растворе ночи останется одна лишь глухая луна, никогда не открывающая глаза.

ЛОШАДИНАЯ ФАМИЛИЯ

Откуда у необрезанного такой дедушка? Каждое утро, положив кору древних

щек на грудь, глаза прикрыв рябью столетних конопушек, он пересказывает благосклонно внимающему востоку сегодняшний урок. Курлычит, расскладывая слесарный набор буковок, да ойкает иногда, наткнувшись на обойный гвоздик огласовки.

Неутомимая стариковская носоглотка, благолепное журчание и бульканье на соседской мансарде будят Михаила. Очень удобно, как горн пионерский - вперед и с песней на зарядку становись. Надо, надо откидывать мягкий, прохладный лен в розовых мушках мелких цветочков и подниматься.

Пора, пора, давно пора, определенно пора, время... Белый утренний свет, отфильтрованый закрытыми веками, сочится через бесконечный тюль полудремы. Очертаний лишенный молочно-кисельный мир прирастает звуками, в родниковые переливы зоотехнических фиоритур вплетается растеневодческий шепот берез за домом, где-то в смородиновом решете садов пустое бормотанье воды, рассыпаемой над капустными грядками, а совсем рядом слышно, как колеблются на сквознячке любознательные ушки машинописных страничек.

Раз, два, три...

Ласковые зверьки - немытые половицы радостно попискивают, провожая до увечного вымени дачного рукомойника. Кусок батона, не убранный вчера со стола пытаются экспроприировать пролетарии-муравьи. На чугунной сковороде замирает глаз невылупившегося цыпленка, он огромен и желт. Первая чашка кофе имеет металлический вкус поводков печатной машинки "юнис", этим летом, перезрев от обилия солнца и света, усики югославского членистоногого рвутся и лопаются, обрывая мишкины мысли на полуслове.

– Может быть не надо так зверски стучать?

– Стучи, не стучи, - с плоскогубцами в нагрудном кармане халата мастер похож на усталого стоматолога, - но только перекаленные они вам попались, пропащее дело.

Старое черно-белое фото Натки между вторым и третьим рядом адриатических коренных, измученных вечным кариесом кириллицы. Вчера карточка беззаботной рыбкой плавала по бумажному мелководью стола, позавчера весь день закладкой отсыпалась в сером томике Бронштейна и Семендяева. Ната постоянна и вездесуща. Вся ее семья - ньютонова данность физических величин, констант, входящих во все уравнения, объективная реальность, осязаемая и обоняемая.

Дедушка, молча приговаривающий котлетные тарелки, оскверненные укропными брызгами салата, свистящее фи акустических сфер. Cиние, синие розочки с золотым ободком терпят сметану из сосцов питающих, а зеленые рассыпаются, острыми лепестками царапая пол.

Брат Дима - рогатое пси летней оптики, назойливый, как ничейный кошак, его розовый нос в пыли постоянного принюхивания, лапы черны от чердачных засад, а хвост едва поспевает за эбонитом натертой башкой.

– Все стишки строчишь, Грунфельд?