Картина

Декле Айон

– Это ваш дом?
– обратилась Мария к Рамиресу.

– Да, - ответил художник, - в моем каньоне.

– Ах, вот в чем дело!
– сказал Картер, повернувшись к Рамиресу. Он внезапно ощутил прилив гнева.
– Вы воображаете, что с помощью какого-то сентиментального фокуса заставите меня прекратить строительство плотины! Разве можно быть таким дураком, Рамирес? Или вы меня считаете дураком? Месяц назад у меня в доме вы позволили себе идиотскую выходку из-за этого каньона. Если вы собираетесь возвращаться к этому вопросу при каждой нашей встрече, я буду вынужден просить вас держаться

подальше. Дискуссия окончена.

– Мистер Картер, - устало, заговорил художник, - если бы ваша жена не догадалась, никто бы никогда не узнал, что это изображение моего каньона.

– Готов биться об заклад...
– отрезал Картер.

– Но раз вы теперь все знаете, вы должны понять и то, почему я избрал эту тему. Так ли уж странно, что художник выбирает дорогую ему тему? Неужели вы думаете, что художник может вызвать у вас интерес к своей теме, если сам он к ней равнодушен? Ну конечно, нет! В этом вопросе не у меня, а у вас туман в голове. Вы владелец портрета мадам Пикассо: разве Пикассо пытался повлиять на вас, когда писал его? Послушайте, Картер, я говорю все это, чтобы сохранить в силе наше пари. Вы не уточнили темы, и я выбрал ее сам. По-моему, я не нарушил условий нашего соглашения.

– Я ставил условием, что вы создадите для меня подлинное произведение искусства и что оно будет новым и оригинальным, - заметил Картер.

– Так оно и есть, - сказал Рамирес.
– Это картина, но написана она не кистью, а электронной аппаратурой. Нечто совершенно новое. И она заставит вас переживать, затронет ваши чувства.

Картер ощутил беспокойство. Что-то в поведении Рамиреса напоминало повадки хищного зверя.

– Это искусство, Кеннет, - тихо сказала Мария.

Картер повернулся и растерянно посмотрел на жену. К своему изумлению, он обнаружил, что забыл о ней. Забыл и о картине, поглощенный спором и неясными подозрениями. В целом пейзаж на картине остался прежним, но претерпел едва уловимые изменения.

– Отрицать невозможно, - продолжала Мария: - Обрати внимание на краски и композицию. Как плавно и гармонично все перемещается. Линии остаются уравновешенными. Все здесь зависит от того, как передано соотношение между двумя отвесными сторонами каньона. А передано оно превосходно. Это произведение искусства, Кеннет. И оно не похоже на все то, что я видела раньше.

Картер повернулся лицом к Рамиресу, он пытался побороть подступивший ужас. Он знал, что должен радоваться победе художника, но в то же время испытывал бессознательный страх перед чем-то, не поддающимся четкому определению.

– Скажите-ка мне, Рамирес, - заговорил он голосом, полным ехидства и нарочитого презрения, - когда кондоры начнут описывать те же самые круги снова и снова? Чем эта картина лучше объемного кинофильма, пленка которого замкнута на круг для непрерывной демонстрации?

– Я вам уже говорил, - ответил Рамирес, - что изображение на картине никогда не повторяется. Иначе был бы нарушен принцип Гейзенберга.

– Я слежу за ней, Кеннет, - сказала Мария.
– Это не замкнутая кинолента. Я достаточно знакома с кинофильмами, чтобы разобраться в этом. Кинолента не может донести бесконечные вариации световых бликов на поверхности воды, а эта картина

может. В текущей воде бесконечное число завихрений, а возможности киноленты ограничены. Чтобы показать то, что я уже видела, потребовалось бы более полутора километров кинопленки.
– Она ни на миг не отрывала глаз от картины с тех пор, как был снят чехол.

Картер растерялся. Мария понимает в искусстве больше, чем он. Если она назвала эту вещь произведением искусства, то едва ли следует сомневаться. Никуда не денешься.

– Значит, это правда?
– спросил он.

– Да, - подтвердила Мария. Она продолжала неотрывно смотреть на картину. Изображение было объемным и цветным (как в большинстве новых телевизоров), и время от времени Мария слегка изгибала шею, словно пыталась получше разглядеть что-то.

– Ну, хорошо, - сказал Картер.
– Согласен: все, что вы говорили о картине, - правда. Но нескольких минут мало, чтобы решить, нравится вам вещь или нет.

– Конечно, - согласился Рамирес.
– Возьмите ее с собой. Повесьте на стену у себя в доме. Понаблюдайте за ней несколько недель. Затем сообщите мне, нравится ли она вам. Расскажите, удалось ли мне задеть вас, взволновать. Тогда вы будете в состоянии решить, искусство это или нет.

– Хорошо, - сказала Мария.
– Сделаем, как он говорит, Кеннет. Для себя я уже решила и думаю, что через неделю-другую ты со мной согласишься. И даже если не согласишься, все равно мне бы хотелось, чтобы картина повисела у нас в доме. Она меня очаровала.

– Тебе это действительно нравится, Мария?
– осторожно спросил Картер.

– Да.

Он обратился к Рамиресу:

– Мы увезем ее с собой. Но прежде позвоним в Центральную нотариальную контору и уведомим их, что этот шаг не должен истолковываться как согласие купить картину и никоим образом не означает, что условия контракта выполнены.

– Очень хорошо, - сказал Рамирес.
– Но раз вы заговорили о нотариальной конторе, думаю, что было бы неплохо кое-что добавить к финансовой стороне нашей сделки.

– Вы хотите поднять первоначальную ставку?
– спросил Картер.

– Да. Возникли некоторые дополнительные расходы, которых я не предвидел, и мне хотелось бы возместить затраты.

– Каковы ваши условия и что вы мне можете предложить?

– Если вы останетесь довольны картиной, то заплатите мне пятьдесят тысяч и еще десять тысяч за испытательный срок. За то, что картина будет в вашем доме, пока сделка еще не состоялась. Деньги выплатите переводом на счета некоторых благотворительных обществ, которые я вам назову.

– За испытательный срок!
– воскликнул Картер.
– Десять тысяч за то, что равноценно прокату! Да что вы о себе возомнили?

Рамирес выпрямился и заговорил холодно и с достоинством.

– Я - Рамирес. Я создал эту картину. Я вложил в нее свою жизнь и душу. Я художник. Мне не кажется, что я запрашиваю слишком много.

– Почему ты так расстроен, Кеннет?
– спросила Мария. Она наконец оторвала свой взор от картины и глядела на мужа с какой-то непонятной улыбкой.
– Ты же ничего не потеряешь, разве что решишь, что картина действительно стоит шестидесяти тысяч.