Картахена
Шрифт:
За окном хозяйка мотеля ссорилась с мужем, голос у нее был низкий и вязкий, он же отвечал ей пронзительно, местами взвизгивая. Маркус на минуту представил этих двоих в постели, встал и захлопнул окно. Неудивительно, что она приходит будить постояльца, обнажает плечи, надевает тысячу браслетов, и что там еще описано в Камасутре: приручает скворцов, подражает звукам гитары и барабана, окрашивает зубы в черное, дрессирует боевых баранов, украшает слонов и повозки флагами.
Вернувшись с прогулки по холмам, он решил, что в гавань уже не пойдет, а ближе к вечеру поищет клошара по тавернам. Надо
1. Списки аукциона говорят нам, что марку продали в две тысячи шестом, то есть у Аверичи ее не было задолго до его гибели. Есть вероятность, что он ее проиграл. Но есть и другая.
Стефания погибает в декабре две тысячи первого, а в две тысячи втором (после гибели переводчицы) отель терпит крах из-за скандального расследования, то есть из-за наркотиков и нелегального казино. Что оставалось делать Аверичи, попавшему в полицейские жернова, кроме как закрывать гостиницу и менять ее статус на скромную богадельню? Но аренду хозяевам земли нужно платить каждый год, каждый божий день. Ясное дело, в две тысячи шестом ему нужны были наличные. Может быть, несколько десятков тысяч, может, пара сотен. Но не так много, чтобы расстаться с талисманом, с сицилийской ошибкой, которая каждый год растет в цене.
Тогда зачем он ее продал? Затем, что хотел купить холм и стать полновластным хозяином «Бриатико», вот зачем. Вполне вероятно, что он купил его на подставное лицо из числа своих служащих. Ведь купи он его на себя, после его гибели все досталось бы Бранке, а ей не досталось ничего. Это, кстати, мотив для убийства, о котором вообще никто не подумал. Служащий, которому доверился хозяин, убивает его и становится формальным владельцем, выжидающим, пока уляжется шум и можно будет потихоньку продать добычу.
2. В записках Петры прямо говорится, что за маркой охотились двое: капитан и его сообщник, то есть я. Поскольку себя я вычеркиваю, то остаются капитан и неизвестный блогер. В какой момент жестяной зверинец превращается в театр абсурда? В тот момент, когда у нас появляется сомнение, что марка di fatto существовала на самом деле. Пока что она присутствует в этой истории как змеиное яйцо, о котором все знают, но никто его не видел. Условная бумажка с гербом Обеих Сицилии.
Разумеется, продажа ошибки на аукционе две тысячи шестого года может быть и не связана с этой историей. Скажем, маленьких синих ошибок наберется шесть или семь, если Сицилийское королевство успело выпустить серию перед тем, как изъять марки из оборота. Например, в связи с объединением Италии. Или по какой-нибудь скучной казенной причине.
Но дело не в количестве марок, а в том, что время продажи совпадает с двумя моментами: с постройкой в «Бриатико» зимнего сада и смертью конюха. С какой стати арендатору начинать перестройку гостиницы, вызывать архитектора из столицы, заказывать травертин для террас и дорогие стекла для галереи, если он делает это на чужой земле? Это все равно что делать шелковый кошелек из уха свиньи, как сказал бы мой друг математик.
Теперь конюх. О нем я знаю немного, но факты жесткие. Осенью две тысячи шестого его подвесили на буковой
Вот такие ходы у белых. Про черных подумаем завтра.
Маркус посмотрел на свои блокноты, случайные листки, салфетки из траттории и прочую бумажную мелочь и с удовольствием подумал, как привезет все это домой и станет разбирать понемногу, вечер за вечером. Он никогда не ленился таскать с собой рукописи. Шесть лет тому назад, в Сорренто, не зная, куда девать четыреста страниц черновика «Паолы», которые не помещались в чемодан, он принес их в уличное кафе с грилем и предложил хозяину бросить пачку бумаг в огонь, вернее, в угли, тлеющие на жестяном поддоне. Араб поглядел на него с ужасом и замахал руками, как будто бумага с буквами отравила бы его баранину, пропахшую кумином и куркумой.
Наутро Маркусу нужно было лететь дешевым рейсом с пересадками и за лишний вес пришлось бы выложить немалые деньги. Кончилось тем, что он свернул рукопись в рулон и сунул в зарешеченную дыру в стене бакалейной лавки на виа Мури, где когда-то стояли рекламные бутылки с маслом и уксусом. Там она и теперь лежит, если не истлела.
Маркус собрал свои записи в папку, положил ее в ящик стола, взял в кармане куртки бумажник и вышел из номера. Он собирался заплатить клошару свой проигрыш, хотя понятия не имел, где в деревне можно купить ведро красной краски оттенка сангрия.
Выйдя из мотеля, он пошел в сторону площади, надеясь поспрашивать о краске у знакомого гарсона в кафе или владельца скобяной лавки на виа Пиччони. Будь у него машина, смотался бы в строительный магазин, который заметил еще в воскресенье неподалеку от дорожной развязки. Там, судя по сверкающей на крыше рекламе, можно было купить тысячу оттенков действительности.
Километров двадцать от деревни, прикинул Маркус, пешком туда никак не доберешься, а про то, чтобы краску донести, и разговора нет. Может, взять такси? Проходя мимо почты, он увидел скутер почтальонши и вспомнил, что обещал себе зайти еще разок и посмотреть, так ли она хороша, как говорит Джузеппино. Заодно и про краску можно спросить.
Зачем клошару краска цвета бычьей крови? Почему не малиновый, амарантовый или кармин? Делать нечего, я проиграл именно сангрию, и придется ее отыскать. Толкнув дверь почтовой конторы, он остановился: прохладный ветер коснулся его лица, и какая-то не слишком внятная мысль мелькнула, махнула хвостом и ушла на дно. Под потолком медленно крутился старомодный вентилятор с деревянными лопастями: сквозняк звякнул колокольчиками, подвешенными над конторкой, карта мира, закрывавшая стену, потеряла одну кнопку и теперь шевелила свободным уголком. Маркус подошел к стене, наклонился, нашел кнопку на полу и воткнул ее на место, прямо в Берингов пролив. За конторкой кашлянули, что-то упало и покатилось.