Карта Творца
Шрифт:
— Вы знали, что от сахара раны лучше рубцуются, чем от йода?
— Да, Рубиньос, я имел удовольствие сегодня утром завтракать с доньей Хулией.
— Потому что, если донья Хулия права, завтра я натру себе задницу белым сахаром: этот геморрой меня убивает.
— Средства доньи Хулии отлично объясняются законами природы. Проблема в том, что мало кто действительно знает эти законы.
Рубиньос снова развалился на стуле, свернув новую папиросу.
— Мне кое-что неясно в вашем поведении, господин стажер. Вы позволите задать вам вопрос?
— Спрашивайте, Рубиньос, спрашивайте.
— Мне было
— Рубиньос, я поднимаюсь на террасу, потому что с нее открывается лучшая панорама в городе. А еще потому, что отсюда отлично виден Млечный Путь. Не говоря уже о том, какой тут воздух — ответил я, вдыхая вечернюю свежесть полной грудью.
— В том-то и проблема, господин стажер: вы действительно видите город, когда заглядываете через перила?
Над головой Рубиньоса медленно поднимались кольца белого дыма, они растворялись в воздухе не сразу и в те несколько секунд, что висели над ним, казались похожими на нимб.
— Ну конечно, я вижу город, Рубиньос, что же еще я могу видеть?
— Я не вижу Рима, господин стажер, — произнес радист.
— А что вы там видите, можно узнать?
— Галисию, господин стажер, я вижу свою родную Галисию. Башни собора Сантьяго-де-Кампостела, крепостные стены Луго, площадь Марии Питы, устье реки в Рибадео и остров Тоха. Заглядывая через перила, я как будто выхожу на балкон своего дома — и никакого Рима там нет.
— Рубиньос, так происходит потому, что вы смотрите вниз глазами, полными тоски. Уверяю вас, под нами находится Рим.
Я снова взглянул на город, утопающий в сумерках, и понял, что для человека, который не знает его так хорошо, как я, очертания его могут показаться чужими, незнакомыми. Ведь Рубиньос едва успел увидеть Рим днем и еще не привык к нему.
— А еще я чувствую запах моря и рыбы, — добавил он с грустью.
— Сколько вы уже в Риме?
— На прошлой неделе исполнилось десять месяцев.
— И сколько раз вы несли ночную вахту?
— Столько, что у меня уже режим сна сменился.
— Ну, в этом и состоит причина ваших видений.
— Вы так думаете?
— Человек, ведущий ночную жизнь, теряет ощущение реальности, потому что перестает видеть окружающее. Мир превращается в стену мрака, и нам остается лишь воображать его себе. А поскольку вы почти не помните этот город, так как редко покидаете стены академии, то и воскрешаете в своих фантазиях знакомые вам образы и запахи. Вы как бы проецируете фильм в темноте.
— Да, да, так и есть, я вижу фильм, — согласился Рубиньос и замер с открытым ртом от удивления.
В довершение сумятицы этой ночи, наполненной призраками, мне приснился Смит. Он стоял спиной ко мне у могилы Китса. И, словно молитву, повторял эпитафию, высеченную на доске: «Здесь лежит тот, чье имя было написано водой». Я тронул его за плечо, чтобы дать ему понять, что пришел. Он повернулся ко мне лицом, и я увидел, что у него нет рта, хотя я ясно слышал его голос. Затем Смит процитировал фрагмент стихотворения Китса [23] :
23
Перевод А.
— Вы солгали мне: вы сказали, что никакой опасности нет, и вот теперь вы мертвы, — упрекнул я его.
— Все мы хотим быть не такими, какие мы есть, у всех внутри скрыта мятежная душа, поэтому жить — опасно, — ответил он.
— Что вы хотите этим сказать? — спросил я.
Смит улыбнулся мне так, что глаза его сузились, а щеки расплылись в стороны:
— Ответ на ваш вопрос — да, оно того стоило. А теперь не теряйте больше времени и возвращайтесь к своим делам.
Я проснулся испуганный, весь в поту, словно долго-долго бежал, пытаясь скрыться от настигающих меня образов.
13
Отношения Монтсе с принцем Чимой Виварини вызывали во мне тягостное чувство: в те дни их встречи стали особенно частыми. На протяжении последних нескольких недель Монтсе променяла шпионскую деятельность на звуковое кино, наряды, ужины при свечах и ночные прогулки по самому романтичному городу в мире. Так что мне оставалось лишь искать на ее лице следы происходящего. Удивительно, как много может сказать движение глаз или губ о состоянии души человека. Даже если он старается скрыть свои чувства. Именно так и поступала Монтсе: она стремилась не проявлять своей тревоги и волнения. Но иногда у нее дрожал подбородок, ноздри расширялись больше обычного или глаза блестели, словно драгоценные камни, — и я знал, как следует толковать эти знаки. Они были ярким свидетельством ее любви.
Я встречался с ней только за завтраком (благодаря содействию Юнио она стала ходить на курсы библиотечного дела в Палаццо Корсини, и это занятие отнимало у нее большую часть дня), и в это время она делилась с матерью и доньей Хулией новыми подробностями своих отношений с принцем. Она делала это безотчетно и ненамеренно: например, пересказывала сюжет фильма, который смотрела накануне вместе с Юнио. Я до сих пор помню названия некоторых из этих картин (обычно это были мелодрамы). Например, «Под Южным Крестом» режиссера Гвидо Бриньоне. Очевидно, Монтсе была погружена в схожие переживания: когда человек открывает достоинства нового мира, не обращая внимания на недостатки. Для нее свидания с принцем стали приобщением к взрослой жизни.
Потом разговор переключался на туалеты: какое платье Монтсе следует надеть вечером. Сеньор Фабрегас сдержал свое обещание, и гардероб его дочери пополнился новыми нарядами. К ним добавились костюмы и платья, которые другие обитательницы академии предоставляли в ее распоряжение. Столовая тут же тонула в море непостижимых для меня слов: басон, бейка, блонда, блузон, волан, вырез, вытачка, гофрированный, двойной рукав, кардиган, крючки, напуск — и так далее, до конца алфавита. Я использовал это время, чтобы по лицу Монтсе угадывать состояние ее души, потому что в такие моменты она расслаблялась, бдительность ее притуплялась.