Каролинец
Шрифт:
— О, проклятье! Они, видите ли, страдают! — сказал представитель кабинета в Южной Каролине.
Конюший продолжал:
— «До сих пор мы проявляли чрезмерную снисходительность, но теперь она должна быть решительно отброшена. Чтобы утихомирить бунтовщиков, необходимо принуждение.
Поэтому я желаю, чтобы вы, ваша светлость, без промедления конфисковали все оружие и снаряжение, принадлежащее провинции, насколько возможно привели в готовность провинциальные отряды и подготовились к приему британских регулярных войск, которые будут отправлены в самое ближайшее время».
— Написано не без юмора, Мендвилл, — рассмеялся
Последние фразы своей мрачно-саркастической тирады он почти выкрикивал, в запальчивости вскочив с места.
— Значит, вы, Мендвилл, считаете письмо своевременным!
— Оно своевременно, и это подтверждается делом, которое меня сюда привело, — сказал конюший. — Вы забываете о деревенских жителях. Чарлстон сам по себе может стать очагом мятежа, но выше по реке Брод-ривер люди остались верны королю и поддерживают тори. Они горят желанием сражаться.
— Кто собирается сражаться? — нетерпеливо перебил его лорд Уильям. — Последние распоряжения, которыя получил, отправляясь сюда, заключались в том, что я должен примирить противников. Это единственная разумная для меня роль, и только такую роль, я уверен, мне необходимо было исполнять. Теперь я получаю другие распоряжения — применять насилие, вооружаться, готовиться к прибытию британских войск. Последнее сделать я могу. Но остальное…
— Остальное тоже, если пожелаете, — заметил Мендвилл.
— Как я могу этого желать? И кто может этого желать, пока остается хотя бы малейшая надежда на примирение? И почему нельзя его добиться?
— Потому что эти люди его не хотят. Лексингтон вполне продемонстрировал это. В Массачусетсе…
— Да-да. Но здесь не Массачусетс. Указы, действующие в северных провинциях, жителей Южной Каролины не касаются.
— Но возбуждают недовольство, — напомнил капитан Мендвилл. — И здесь бродят достаточно взрывоопасные настроения, которыми легко управлять и довести до кипения.
— Большинство не сдвинется с места; каждый предпочитает блюсти собственные интересы. Нам незачем подталкивать их.
— И все-таки Провинциальный конгресс существует, существуют очень активные его комитеты, и все эти противозаконные группировки управляют провинцией, то есть вами.
— Управляют мною? — возмутился лорд Уильям. — Да я их не признаю!
— Это ничего не меняет. Они есть — признаете вы их или нет. Они приходят к вам со своими антиправительственными требованиями в конституционной обертке, приставляют их ножом к горлу, и выставляют вашу власть на посмешище.
— Но им не нравится идти на поклон, как не понравилось бы и нам; и коль скоро они сильнее нас, но не пользуются своей силой, то получается, что они, по сути, лояльны и стремятся
— А как называет их ваша светлость?
Лицо лорда Уильяма исказил гнев, но он все же сдержался. Как ни досадно, он вынужден был признать, что Мендвилл, который провел в Чарлстоне уже два месяца, гораздо лучше разбирается в каролинских делах, чем он, приехавший лишь две недели назад. В противоборстве с конституционной Палатой Общин Ассамблеи, незаконно преобразованной в Провинциальный конгресс и действовавшей через такие же незаконные подчиненные комитеты, губернатор всецело зависел от Мендвилла. Поэтому ему и приходится сносить дерзость конюшего, которую при других обстоятельствах он никогда бы не стерпел.
— Как, право, назвать их иначе? — сменил тон Мендвилл, хотя настойчивости не убавил. Потом, с радостным оживлением, добавил: — Да, чуть не забыл: у меня для вашей светлости припасено еще кое-что. Пришел Чини.
Губернатор изумился:
— Чини?
— Его отпустили.
Лицо сэра Уильяма просветлело:
— Вот видите! Это доказывает их миролюбие!
— Но они никак не объяснили его арест и не извинились. Чини сам обо всем расскажет, если вы захотите его принять.
— Конечно, я поговорю с ним.
— Вместе с ним его друг, видно, тоже из захолустья, с виду неглупый парень. Он был сержантом у Кекленда.
— Впустите обоих.
Мендвилл вернул Иннесу письмо лорда Хиллсборо и покинул кабинет. Губернатор приблизился к окну и начал рассеянно глядеть на улицу, теребя подбородок.
Последнюю новость лорд Уильям воспринял с облегчением; дело угрожало его авторитету, потому что требование освободить Чини открыто игнорировалось. Возможно, именно поэтому, когда капитан Мендвилл ввел Чини вместе с Диком Уильямсом, им был оказан радушный прием.
— Он служил сержантом у Кекленда, — повторил капитан Мендвилл, представляя Дика Уильямса.
— А перед тем? — поинтересовался его светлость из чистого любопытства, которое пробудил в нем молодой человеком в поношенном платье, но благородной и привлекательной внешности.
— Скромный владелец табачной плантации, — ответил Уильямс. — У меня немного земли между Салудой и Брод-ривер. Подарок короля — так, Чини?
— Угу. Это факт, — сказал тот, не подымая глаз.
Его светлость подумал, что понял источник верноподданности парня.
— Вы, следовательно, многим ему обязаны, сэр? Это очень хорошо. Хотел бы я, чтобы все были так же верны долгу, как люди в вашей глуши. Ну, а вы, Чини? Какие основания для вашего ареста предъявил комитет?
— Только то, что я приехал вместе с Кеклендом, как вот и Дик. Дику повезло, что его не видели в компании с Кеклендом.
— Но не могли же они преследовать вас только за то, что вы были с Кеклендом?
— Смогли бы, если б я этого не отрицал. Я клялся и божился, что их агент, донесший, будто я состоял в личной охране Кекленда, обознался. Я упирал на то, что мы повстречались случайно за городом, на Индейской тропе, и вместе только въехали. Но я ничего не знал о том, что он дезертировал из Провинциальной армии. Я твердил одно и то же, хотя они пытались сбить меня с толку. Они позволили мне уйти только после того, как поняли, что ничего от меня не добьются. Но мне небезопасно задерживаться в Чарлстоне, сэр.