Карнивора
Шрифт:
Марика отломила зубами новый кусок лепешки и громко захрустела.
— Бабушка, — спросила она, выковыривая застрявшую между зубами жесткую корку, — а что значит «ублюдок»?
В хижине повисла тишина.
— Где ты это услышала? — спросила Кейза, и Марика сжалась от того, как блеснули у бабушки глаза. Кизи, коршун.
— В деревне, — пробормотала она, глядя в пол.
— И кто это сказал?
— Мальчишки на улице.
— И кому они это сказали?
Марика молчала и смотрела в пол.
— Марика?
Девочка
— Мне. Они кричали «ведьмин ублюдок». Это что значит, бабушка? Что-то плохое, да?
Кейза молчала. Пожалуй, лучше уж говорить про хедийе.
— Не ходи больше в деревню, Марика.
Девочка вскинула на нее глаза — серо-голубые, ясные, как морозное зимнее небо.
— Я бы с радостью! Но ведь мама с бабушкой Лагит все равно меня туда отправят.
— Я поговорю с ними, — твердо сказала Кейза. — Чтобы больше не отправляли.
С тех пор в мире Марики остались только свои. Бабушка Кейза поговорила с мамой — это был один из тех разговоров, когда взрослые бормочут так тихо, что не разобрать ни слова, а их лица застывают и становятся непроницаемыми. После этого в деревню ходили только мама или бабушка Лагит. Марика не знала, называли ли их там тоже «ведьмиными ублюдками», но с трудом могла такое представить. Даже бабушка Лагит, хоть и была всего лишь белкой, умела иногда смотреть так, что лучше с ней было не спорить. Марика хорошо это знала.
Теперь вокруг нее были только правильные люди, которые правильно пахли. Когда жители деревни приходили к маме за помощью, Марики никогда не было дома — днем она всегда бегала по Лесу, или к бабушке Кейзе, или просто так. В Лесу люди ей не встречались. Один только раз, бредя по дороге домой, Марика бросила рассеянный взгляд вниз, на дальнюю гряду холмов, и увидела, что там, далеко-далеко внизу, идет человек. Марика застыла на месте. Она всегда считала, что за холмами ничего нет, а дорога идет вниз только для красоты, чтобы придать виду некоторую завершенность. Марика никогда раньше не видела, чтобы по этой дороге кто-то ходил.
Она кинулась домой, и прямо с порога, едва переведя дух, крикнула:
— Мама, там на дороге человек!
Мама отбросила со лба пепельные волосы и слегка улыбнулась.
— Ну и что же, малыш? Мало ли кому понадобилось прийти в Туманный край.
Но Марика видела, как она еле заметно нахмурилась, а бабушка Лагит приподняла тонкие брови.
Мама месила тесто на лепешки, Марика принялась помогать и мешать ей изо всех сил и уже думать забыла про человека на дороге, как вдруг раздался стук в дверь. Все трое подняли глаза. Это был незнакомый, чужой стук.
Марика собиралась открыть дверь, но мама удержала ее и пошла сама. Бабушка Лагит притянула Марику к себе за плечо.
За дверью стоял человек в длинном балахоне, сером от дорожной пыли. Он был моложе, чем Тур Кийри, и выглядел совсем по-другому, непохоже
Но мужчина не смотрел на Марику. Он смотрел на маму, а мама смотрела на него, и от их молчания Марике стало не по себе. А потом мама сделала шаг вперед, мужчина отступил, они вышли на улицу и закрыли за собой дверь, Марика слышала их глухое бормотание и представляла, какие непроницаемые при этом у них должны быть лица. Вдруг голоса стали громче, злее, дверь распахнулась, мама влетела в дом, а мужчина шагнул следом за ней. Марика вжалась в крепкие руки бабушки.
— Нет! — крикнула ему в лицо мама.
— Ты сама знаешь, что я прав! Посмотри на нее! У нее нет шансов — и тебе-то здесь делать нечего, а уж ей и подавно!
— Нет, — повторила мама тихо и ровно, и Марика невольно пожалела мужчину. Мама всегда так разговаривала, когда была очень зла.
— Она должна поехать со мной, — возразил мужчина.
— Она никуда не поедет, — ответила мама.
Они стояли друг напротив друга, почти одного роста — он был резким и сильным, как холодный февральский ветер, а она была спокойной и высокой, как ели, что скрипели в ночи над их домом.
— Сейчас, — неожиданно спокойно согласился мужчина, и Марика с удивлением заметила, что он совершенно не боится маму. — Но наступит день, когда ты не сможешь ее удержать.
— Возможно, — кивнула мама и почему-то улыбнулась, и Марика с еще большим удивлением поняла, что мама знает, что он ее не боится. И не сердится на него.
— Прощай, Моар, — неожиданно бросил мужчина, глянув на девочку в упор, и поднял руку в прощальном жесте. Ладонь у него была совершенно черной. Марика вздрогнула, а мужчина развернулся и вышел, и холодный ветер ворвался, взвыл и растревожил пламя в очаге прежде, чем дверь успела захлопнуться.
Сборщик податей приходил в деревню четыре раза в год — собирать налоги и переписывать то прибавляющееся, то убывающее население. Еще сборщик приносил новости из большого мира — теперь Марика знала, что за холмами мир не заканчивался. Там он как раз и начинался.
Что значило слово «переписывать», для нее долго оставалось загадкой. Никто не учил Марику читать. Дождливыми днями или в лютый мороз, когда мама с бабушкой Лагит не отпускали ее на улицу, Марика брала единственную книгу в доме — ту, в которой мама и бабушка Кейза читали о всех зельях, заговорах, приворотах, которые они применяли, — и подолгу рассматривала непонятные закорючки и редкие картинки. Иногда Марика спрашивала маму и Лагит, что сказано здесь или о чем говорится тут, и постепенно непонятные закорючки стали означать слова, а слова — складываться из букв.