Карнавальная ночь
Шрифт:
– Поглядите-ка на них! – коротко рассмеялся Летаннер.
– У дурака в жилах кровь, а не водица, – заметил Комейроль.
– В жилах… и кое-где еще! – раздался голос Маргариты. – Я могла бы сказать, где у него кровь!
– А, ты об этом! – устало сказал Жулу, и рука его безвольно упала вдоль тела. – Можешь говорить, что хочешь, моя милая. С тех пор как я не могу больше спать спокойно, жизнь мне не дорога.
Собрание жадно вслушивалось в слова Жулу. Но Маргарита пресекла его откровения, закрыв ему рот рукой.
Жулу поцеловал ладонь своей госпожи, и на его глаза навернулись слезы.
– Ты не понимаешь, от чего ты отказываешься, мой бедный Кретьен!
– Это правда! – медленно и печально заговорил Жулу. – Я никогда не понимал. Если бы понимал, разве я был бы здесь? Ты меня разбудила, моя милая, когда вытащила кольцо и стала рассказывать, что на нем выгравировано. Ты-то понимаешь! Ты все понимаешь! Пока ты говорила, я увидел герб, висящий над буфетом там, в столовой нашего дома. Я увидел отца и мать, и двух сестер. Они ужинали, потому что был праздник, и говорили обо мне. Скоро наступит день, не правда ли? Ночь была долгой, но и ей, как всегда, придет конец. В шесть часов позвонят к мессе. И все они – мужчина и три женщины – пойдут в церковь, ибо в наших краях еще живы старинные обычаи. Начнется Великий пост. Мать дважды прочтет молитву, один раз за себя, другой – за того, кто уехал в Париж и забыл их. В Париже его кличут дураком, а там о нем говорят: «Что поделать, мой сын предпочитает Париж. Почему, он и сам не знает, он ничего не знает. Он прислуживает этой девице. Дурачок, он исполняет все, что ему велят, все!..» Но зачем она заговорила о гербе? Я отдам ей все, что она захочет. Все, что у меня есть и чего у меня нет, я не слуга ей, я – ее пес… Но отдать ей имя моей матери было бы грешно. Слышите, я не хочу, чтобы она его носила. Никогда! Никогда!
Жулу уронил голову на руки. Маргарита сделала жест, отлично понятый всеми. Господин Бофис немедленно поднялся, говоря:
– Не прогуляться ли нам по террасе. Здесь стало душновато.
Он взял под руку Комейроля, который сказал ему:
– Бретонцы упрямы. Боюсь, ей его не одолеть.
– Ей-то! – усмехнулся месье Бофис. – Да она слопает его живьем без перца, соли и горчицы. И тебя в придачу!
Проходя мимо Маргариты, он тихо прибавил:
– Этот парень – то, что нам нужно. Он великолепен! Добудьте нам его, дорогуша!
Маргарита не обернулась.
– Какого дьявола они хотят от этого дурака? – спросил миляга Жафрэ у Летаннера. – Он ведь в Бога верит!
– Я думаю, – ответил Летаннер, – они хотят выдать его за пэра Франции.
Подошли остальные клерки. Делопроизводитель и двое самых молодых служащих выглядели задумчивыми и важными, как и подобает заговорщикам.
– Дружище, – сказал Муанье, обращаясь к Жафрэ, – вот как надо задавать жару цивилизованному обществу!
Маргарита и Жулу остались одни. Маргарита резко положила руку на голову Жулу, тот вздрогнул и отстранился.
– Оставь меня, – пробормотал он. – Все кончено. Я хочу вернуться домой.
– Кретьен, кое-кому известно о том, что ты сделал, – тихо сказала Маргарита.
– Лжешь! – воскликнул Жулу. – Ты не могла проговориться. Ты слишком боишься смерти! – И добавил, распрямляя плечи: – А вот я не боюсь!
Маргарита накручивала на пальцы волосы Жулу. Подобие
– Я люблю, когда ты делаешь мне больно, – мечтательно произнес он.
– Замолчи, – откликнулась Маргарита, стараясь, чтобы ее голос звучал как можно жалобнее. – Ты оскорбил меня перед всеми, ты меня презираешь!
– Это правда, – подтвердил Жулу, – я тебя презираю.
Он смотрел вниз, поэтому он не видел, как вспыхнул взгляд Маргариты.
Начинался день. Сквозь стекла, тронутые инеем, проникал сероватый свет. Через полуоткрытое окно доносились звуки раннего утра. В первый день поста Париж и не думал просыпаться в такую рань, он только собирался отправиться ко сну. На улице все еще слышались хриплые голоса, уставшие от переполнявшего их веселья.
Маргарита взяла стул и уселась рядом с Жулу. Они почти не разговаривали. Внезапно Жулу застонал и разразился слезами. Стоявшие на террасе, посмеиваясь, наблюдали за ним через окно. Маргарита, напротив, улыбалась и выглядела весьма решительно.
Господин Бофис, задержавшись у окна, проговорил с восхищением:
– Она прекрасна, как демон, эта негодяйка!
Спустя десять минут Маргарита с торжествующим видом обернулась к террасе.
– Дело сделано! – объявил месье Бофис. – Идемте! Он вошел первым, остальные последовали за ним.
Жафрэ закрыл окно.
– Ну что? – осведомился месье Бофис. Маргарита поцеловала Жулу в лоб и ответила:
– Он все понимает, мой бедный Кретьен!
– Господа, кричите «ура»! – сказал Бофис. – Ваше благополучие обеспечено!
Присутствовавшие послушно захлопали в ладоши и закричали: «Ура! А то мы уже начали замерзать».
– Завтра вечером, – продолжил Бофис, – я буду иметь удовольствие принять вас в агентстве Лекока. Те, кто захочет остаться в конторе, пусть остаются. Тем, кто не захочет, я предоставляю по первой просьбе все, что они пожелают.
– И даже деньги? – осведомился Летаннер.
– Тем более деньги, – ответил Бофис.
На этот раз аплодисменты были более искренними, и месье Бофис очутился в окружении радостных лиц.
– Однако, – с легким сомнением в голосе произнес он, – господин виконт пока не проронил ни слова.
Жулу колебался. Он был смертельно бледен, глаза лихорадочно блестели.
– Я, кажется, понял, чего вы от меня хотите, – произнес он наконец изменившимся голосом. – Я тоже слышал песню Комейроля. Я стану старшим в семье, которая будет есть мою плоть и пить мою кровь. Отлично. Я совершеннолетний, я имею право подписывать что угодно, хоть договор с Сатаной, и я его подписываю.
Высоко держа голову, он протянул широким жестом руку Маргарите. Та прижала его руку к своей груди.
– Он и в самом деле великолепен! – сказал король Комейроль.
Бофис, стоявший за спиной Маргариты, наклонился к ее уху:
– Ох и отомстим же мы этому невеже, а, дорогуша? – Затем он громко добавил покровительственным тоном: – Благословляю вас, дети мои. А сейчас пора спать. Мы отлично поработали сегодня.
В этот момент на лестнице раздался веселый молодой голос: «Эй! Контора Дебана!» Дверь сотряслась от раскатистого стука.
– Леон Мальвуа! – воскликнул Комейроль. – Дорога ложка к обеду, а сейчас мы уже сыты.