Карнавал (сборник)
Шрифт:
Вначале он глушил себя гипноснами, в которых она приходила, и ему казалось, будто он никуда не улетал. Вскоре обман опротивел.
Эл старался казаться циником. Что ж, значит, ему так легче. Только Март прекрасно знал, что это маска. Элу еще тяжелее — он оставил жену и дочь.
Дикость. Абсурд. Может, они и впрямь не люди, а какие-то мутанты, вбившие себе бредовую идею, перед которой померкли все человеческие радости?
Они знали, на что шли, но порой срывались, проклиная и себя, и весь
Земля. Крохотный маяк в бездне, посылающий сигналы. Марту, Элу, другим "сумасшедшим", летящим своим курсом, людям, оставшимся ждать и верить. Всем. Откуда это в них? Ведь жили целые поколения до них, и не нашлось ни одного, кто положил бы жизнь ради надежды на несбыточное. Откуда? Это было всегда. Зрело. Ждало, чтобы выплеснуться наружу, погубить его самого, ради исправления ошибок, допущенных другими, такими же людьми, как он, рвущимися до поры до времени с безоглядным легкомыслием только вперед.
Смешно. Потеряли Землю.
Март с грустью усмехнулся и в следующий миг почувствовал, как задыхается от ярости, тоски и слез. Как огромной волной всколыхнулись в нем боль и ненависть к самому себе, к загубленной жизни, ко всему на свете. Ведь он же человек!
Руки вцепились в подлокотники кресла, из горла готов был вырваться крик, полный дикого отчаяния, как вдруг…
Солнца гаснущий свет. Блеклая синева моря вдали. И крик одинокой чайки в сумрачном небе. Легкое дуновение ветра — и на губах неуловимый привкус соленой воды. И запах…
Март застыл в кресле, глядя невидящими глазами прямо перед собой. Впереди был только Космос. Безвкусное, бесцветное, равнодушное ничто. То, что на мгновение вдруг встало перед ним, исчезло, не оставив и следа, но Март был уверен, что видел Землю. Настоящую.
— Что с тобой? Сидишь, словно тебя паралич хватил. — Эл появился из-за спины и поставил перед ним чашку с дымящимся кофе.
— Эл… — шепотом выдавил Март. — Я видел Землю.
Южин машинально взглянул на экран, но сразу отвернулся.
— Тебе показалось. Увидеть ее невозможно, сам знаешь. Если нам повезет, сначала сообщат автоматы, а уж потом увидим ее мы.
— Ты меня не понял, — отмахнулся Март. — Не там, а…
Он запнулся и, проведя ладонью у лица, неуверенно произнес:
— Я видел ее здесь.
Южин вздохнул.
— Мне это знакомо, Март. — Он отхлебнул кофе. — Я не хотел говорить, думал, галлюцинация, а потом… Уж слишком все ясно и четко.
— И ты видел? — удивился Март. — Что же ты молчал?
— Я же объясняю, считал галлюцинацией. Мы и так с тобой почти рехнулись, а тут еще это. Да, кстати, а что ты видел?
— Я? Море. Только далеко, а вблизи… просто небо. Вечер.
Эл усмехнулся.
— А я — лес. Утро. Прозрачный воздух и солнечные лучи. И хвоей
— И у меня. Только морем. Солью.
Они замолчали. За экраном внешнего обзора плыл Космос. Пустой, мертвый, бесконечный.
— Послушай, — прервал молчание Март. — А как часто ты ее видишь? Когда думаешь о ней? Вспоминаешь иллюстрации в книгах?
— Нет, когда злюсь.
— Интересно, откуда это?
— Не знаю, — пробормотал Южин, глядя на экран. — Помнишь Германа Лонски?
Март кивнул. Он помнил этого чудаковатого старика, избравшего местом жительства конечную станцию соединения пространств. Станции были чем-то вроде бакенов, по которым ориентируются суда, плывущие ночью. От одной до другой можно добраться кратчайшим путем, пройдя надпространство, а дальше либо следующая станция, либо ничего. Конечная остановка. Дальше только в обычном пространстве на фотонных двигателях.
Герман Лонски — вот кого можно назвать мутантом — предпочел человеческому обществу и нормальной жизни одиночество среди звезд. Почти все свободное время старик проводил на верхней смотровой палубе под прозрачным сферическим куполом. Сидел совершенно не двигаясь, жмурился, улыбался чему-то и беззвучно шевелил губами. После этого с ним было трудно говорить: он походил на тихопомешанного, нес несуразицу, утверждая, будто слушал звезды. Именно он и убедил их лететь в этом направлении. Мотивировал тем, что звезды там звучат лучше всего. Какое это имеет отношение к Земле, он не объяснил. Разумеется, ни Март, ни Эл не поверили ни единому его слову, но, собственно, им было все равно.
— А почему ты его вспомнил? — спросил Март.
— Он утверждал, что слушает звезды, но, мне кажется, это не все.
— Что же еще?
— Я думаю, он не только слушал, но и говорил с ними.
— Со звездами? — Март удивленно взглянул на Эла.
— Ну, не с самими звездами, — возразил Эл. — Старик немного поэт, потому так и выразился. Точнее было бы сказать — с Космосом.
— Я, признаться, не совсем понимаю.
Южин зажмурился и хрипло произнес:
— Моя дочь…
В рубке стало тихо. Потом, словно издали, до Марта донеслись слова Эла:
— Ты видел, как играют дети? Они живут в придуманном мире, а мы, как можем, помогаем им поверить в него. Игрушки, сказки… Порой доходит до того, что ни мы, ни они уже не знаем, где вымысел, а где действительность. Игра превращается в реальность, и ничто не переубедит ребенка в обратном. А мы радуемся, глядя на эту игру.
Он кивнул в сторону россыпей звезд и продолжал:
— Мы привыкли считать его не более чем пространством, в котором живем. А ведь он тоже может быть живым. Порой мне кажется, что не мы изучаем его, а он нас. Лонски, кажется, говорил…