Кармен (новеллы)
Шрифт:
– Благодарю за совет, – сказал Орсо, – но только нам с ними не о чем спорить; пока они сами не придут ко мне, у меня к ним нет дела.
Бандит высунул язык и щелкнул им с ироническим видом, но не ответил ничего. Орсо встал, чтобы идти.
– Кстати, – сказал Брандолаччо, – я не поблагодарил вас за порох: он пришелся мне очень кстати. Теперь мне ничего не нужно… то есть мне нужны башмаки, но их я на днях сделаю себе из муфлоновой кожи.
Орсо сунул в руку бандита две пятифранковые монеты.
– Порох прислала тебе Коломба, а это тебе на башмаки.
– Без глупостей, поручик! – воскликнул Брандолаччо, отдавая ему деньги. – Что я, нищий? Я беру хлеб и порох, но
– Я думал, что старым солдатам можно помогать друг другу. Ну, до свидания!
Но перед тем, как уйти, он незаметно положил деньги в сумку бандита.
– До свидания, Орс Антон! – сказал богослов. – Может быть, на днях мы встретимся в маки и опять будем штудировать Вергилия.
Уже с четверть часа как оставил Орсо своих почтенных товарищей и вдруг услышал, что кто-то изо всей мочи бежит за ним. Это был Брандолаччо.
– Это уж чересчур, поручик, – закричал он, задыхаясь, – право, чересчур! Вот ваши десять франков. Будь это кто-нибудь другой, я не спустил бы ему эту шалость. Кланяйтесь от меня синьоре Коломбе. Я из-за вас совсем запыхался. Покойной ночи.
Глава 12
Орсо нашел Коломбу немного встревоженной его долгим отсутствием, но, увидя его, она опять приняла свое обычное выражение спокойной грусти. За ужином они говорили о маловажных вещах, и Орсо, ободренный спокойным видом сестры, рассказал ей о своей встрече с бандитами и рискнул даже немного подшутить над нравственным и религиозным воспитанием Килины, о котором заботились ее дядя и его почтенный сотоварищ, синьор Кастрикони.
– Брандолаччо честный человек, – сказала Коломба, – но о Кастрикони я слышала, что он человек без правил.
– Я думаю, что он вполне стоит Брандолаччо, а Брандолаччо стоит его, – сказал Орсо. – Оба ведут открытую войну с обществом. Одно преступление каждый день толкает их на новые. И, однако, они, может быть, виноваты не больше, чем многие из людей, не живущих в маки.
Молния радости блеснула на лице его сестры.
– Да, – продолжал Орсо, – у этих несчастных тоже есть честь своего рода. Их обрек на такую жизнь жестокий предрассудок, а не низкая алчность.
Несколько времени длилось молчание.
– Брат, – сказала Коломба, наливая ему кофе, – вы, может быть, знаете, что сегодня ночью умер Карло Баттиста Пьетри? Он умер от болотной лихорадки.
– Кто это Пьетри?
– Это один из здешних, муж Маддалены, той, что взяла записную книжку у нашего умиравшего отца. Она просила меня прийти побыть у мертвого и спеть что-нибудь. Нужно и вам пойти. Они наши соседи, и в этой вежливости нельзя отказать людям в таком маленьком местечке, как наше.
– Черт возьми! Я не желаю, чтобы моя сестра выступала в роли плакальщицы.
– Орсо, – возразила Коломба, – каждый чтит своих покойников по-своему. Ballata досталась нам от предков, и мы должны ценить ее, как древний обычай. У Маддалены нет дара, а старая Фьордиспина, наша лучшая voceratrice, больна. Нужно же кому-нибудь спеть ballata.
– Ты думаешь, Карло Баттиста не найдет дороги на тот свет, если кто-нибудь не споет над его гробом скверных стихов? Иди туда, если хочешь, Коломба; я пойду с тобой, если ты считаешь это нужным; но прошу тебя, сестра, не импровизируй, это неприлично в твои годы.
– Брат, я обещала. Вы знаете, что здесь такой обычай, и я повторяю вам, что, кроме меня, импровизировать некому.
– Глупый обычай!
– Мне
– Ну, делай, как знаешь! Держу пари, что ты уже сочинила свою ballata и не хочешь, чтобы она пропала даром.
– Нет, брат, я не могу сочинять заранее. Я становлюсь перед покойником и думаю о тех, что остались. У меня навертываются слезы, и я пою, что придет мне в голову.
Все это было сказано так просто, что невозможно было заподозрить в синьоре Коломбе ни тени авторского самолюбия. Орсо уступил и отправился вместе с сестрой в дом Пьетри. Покойник с непокрытым лицом лежал на столе в самой большой комнате. Двери и окна были отворены; множество свечей горело вокруг стола. В головах у покойника стояла вдова; толпа женщин занимала половину комнаты; на другой стороне с обнаженными головами стояли мужчины, пристально глядя на покойника и храня глубокое молчание. Каждый новый посетитель подходил к столу, целовал мертвого [36] , кивал головой его вдове и сыну и, не говоря ни слова, занимал место в толпе. Время от времени, однако, кто-нибудь из присутствующих нарушал молчание, обращаясь к покойнику с несколькими словами.
36
Этот обычай и сейчас еще существует в Боконьяно (1840). (Прим. авт.)
– Зачем ты покинул свою добрую жену? – говорила одна из женщин. – Разве она не заботилась о тебе? Чего тебе было нужно? Зачем ты не подождал еще месяц? Твоя сноха подарила бы тебе внука.
Высокий молодой человек, сын Пьетри, пожимая холодную руку отца, воскликнул:
– О, зачем ты умер не от male mortel [37] ? Мы бы отомстили за тебя!
Это были первые слова, которые услышал Орсо при входе. При виде его толпа раздалась, и слабый шепот любопытства показал, что приход voceratrice вызвал нетерпеливое оживление у собравшихся. Коломба поцеловалась с вдовой, взяла ее за руку и оставалась несколько минут погруженной в себя, с опущенными глазами. Потом она откинула меццаро, устремила на мертвого пристальный взгляд и, наклонясь над покойником, бледная, почти как мертвец, начала:
37
La male mortel — насильственная смерть. (Прим. авт.)
– Карло Баттиста! Христос пусть примет твою душу! Жить – значит страдать. Ты идешь в страну, где нет ни солнца, ни холода. Тебе не нужно больше ни топора, ни твоей тяжелой мотыги. Тебе не нужно больше работать. Все дни для тебя с этих пор воскресенье. Карло Баттиста! Христос да упокоит твою душу! Твой сын хозяйничает в твоем доме. Я видела, как упал дуб, высушенный libeccio (южный ветер). Я думала, что он мертв. Я пришла в другой раз, и его корень пустил отпрыск. Отпрыск сделался дубом, широколиственным дубом. Отдыхай, Мадделе, под его мощными ветвями и думай о том дубе, которого уже нет.