Кармен и Бенкендорф
Шрифт:
А чтобы на профессиональном уровне было сработано, предложили нескольким московским телевизионщикам. В том числе и Глебу.
На Соломине серое драповое пальто и берет. Дед похож на ветерана французского Сопротивления.
– А кто он такой, этот Глеб? Слишком вольно с вами разговаривает. С другими вы ведете себя строже.
– Он сын моего старинного приятеля. Писатель был никудышный, но мужик порядочный. Царство ему небесное. Я Глеба с детства знаю. Парень хороший, но деньги любит. Вот и подписался на этот "Салам!", - дед приостанавливается: -
– Может, пивка для рывка?
– произношу я фразу, с которой начинается каждое утро в нашей пресс-службе.
– Сколько раз вам повторять, господин майор, что пиво не строевой напиток, - повеселевшим голосом начинает похмельную игру дед.
– Сколько там эта "злодейка" стоит?
– Ваше превосходительство!
– подхватываю в том же тоне.
– Не говорите о деньгах. Деньги - прах. Разрешите произвести контрольную закупку в ближайшей торговой точке?!
– Произведите, произведите, - из глаз деда летит искорка: то ли от золотой оправы очков, то ли из души, возгорающейся надеждой на поправку.
В нашем кабинете с двумя окнами, выходящими во двор Дома правительства республики, в шкафу стоит початая банка огурцов. Непрерывно трещат все три телефона (московский, городской и внутренний). Мы с дедом трубки не поднимаем и успеваем выпить по стопке. Наши искривленные рты еще с хрустом крошат огурцы, когда прибегает посыльный из президентского крыла здания.
– Вам звонят-звонят, а вы не отвечаете!
– выпаливает он от двери. Президент просит зайти к нему Виктора Алексеевича Соломина, начальника пресс-службы федерального управления на Северном Кавказе, - добавляет курьер официальным тоном.
– Здравствуй, жопа, Новый год!
– вылетает у меня изо рта вместе с огуречной семечкой.
– Ну, Руслан, гнида!..
– Ты информационной сводкой займись!
– раздраженно срезает меня Соломин, косится на посыльного, окаменевшего в дверях, и начинает медленно расчесывать редкую свою седину.
– Иди, голубчик, - курьеру.
– Спасибо. Скажи - сейчас буду.
Только когда молодой человек уходит, дед дожевывает огурец. Как он с таким балластом во рту разговаривал? Это школа - догадываюсь я и начинаю шебуршить бумагами на столе. "Сводка!"
Дед кладет расческу в карман.
– Я даже знаю, как он начнет разговор: "Что вы себе позволяете?! Мы здесь надеялись, что вы нам помогаете установить в республике и регионе мир и спокойствие. Однако до меня дошла информация..." Дальше текст зависит от того, какую информацию вложил ему в уши Тамаев, - дед закуривает коротенькую свою сигаретку "Новость".
– Вы думаете, он еще и приврал?
– искренне удивляюсь я.
– А почему бы и нет? Андрей, голубчик, им нужен тут человек управляемый - кого можно купить или запугать, чтобы скачивать в прессу только выгодную для местного руководства информацию... Марьин был хам, да. Но Марьин был
– Марьин еще любил мальчиков, - брякаю, сам не зная зачем.
– Эх, господин майор!
– вздыхает Соломин.
– И что у вас в голове? Из всех социальных потрясений вас волнует только сексуальная революция, - и улыбается печальными глазами.
– Ваше превосходительство, - опускаю взгляд в пол, - я не верю, что он добьется у Москвы вашей отставки.
– Напрасно. Москва настолько ослабела за эти несколько лет, что заглядывает в рот каждому местному князьку.
– Помогай вам Бог!
– крещу деда и прячу недопитую бутылку в шкаф.
– Жди меня, и я вернусь, - грустно шутит Соломин и его сутулая спина в темносером пиджаке исчезает в дверном проеме.
Я звоню в штаб объединенной группировки федеральных войск, чтобы узнать последние данные о нападениях на наши блок-посты, о количестве убитых и раненых... Затем в пресс-службу МЧС - насчет гуманитарной помощи беженцам... И так по кругу, во все ведомства, сгрудившиеся на этой очередной кавказской войне. За информационной сводкой (второй за сутки) журналисты хлынут после обеда, чтобы успеть передать все цифры и факты в свои конторы к вечерним выпускам новостей.
Часть сведений я им не сообщаю. Мы с дедом давно уже отработали свою методику цензуры...
Соломин возвращается через час. Щеки у него багровые. Он молчит и ходит взадвперед по кабинету, не замечая меня.
Я наливаю полстакана водки. У деда трясется рука, и он еле выпивает, чуть не уронив стакан. Водка проливается ему на подбородок. Дед достает платок и аккуратно утирается.
– Еще давай, - говорит спокойно, - и огурчик! Что-то сердце придавило. Так можно и отходняк поймать, как говорят зэки.
– Виноват, - вскакиваю и бросаюсь к шкафу.
– Один секунд.
Соломин выпивает почти всю бутылку. Я лишь обозначаю компанию.
– Проводи меня, деточка, до гостиницы. Боюсь, разберет по дороге. Не дойду.
Потом вернешься сюда и еще поработаешь. Знаю - не подведешь старика.
Я надеваю свою камуфляжную куртку с серым цигейковым воротником и фуражку с двуличным орлом. Поправляю черный берет на соломинской голове и беру его под руку...
Снег поскрипывает у нас под ногами.
– Обедать будете?
– спрашиваю деда.
– У меня там что-то есть в холодильнике. Не волнуйся.
До гостиницы идти недалеко. Минут десять без деда, двадцать - с ним, если пьяный.
Долго держаться не могу и осторожно закидываю удочку:
– Ну, как прошел разговор?
– Философски, - ювелирно парирует Соломин.
– Пытался вас воспитывать?
– не унимаюсь я.
– Не очень настойчиво, - ускользает дед.
– Скажите правду, Виктор Алексеевич!
– срываюсь окончательно.
– Он будет выходить на Москву, чтоб вас отставить?