Карма
Шрифт:
Поднялся из подпола. Лампочка в избе светила одиноко и тускло. К тому же всегда покачивалась: сквозняк, что ли?
Решил пойти в сарай. Думал, может, найдет картофелину какую, а то и две. Картофелину, даже замороженную, можно сварить прямо в кожуре, получится горячо и вкусно.
Надел полушубок. Когда отец умер, мать взяла отцовскую шубу и отрезала лишнее. Отрезала на вырост, чтобы пользоваться как можно дольше. И теперь Павлик ходил, словно лилипутский Дед Мороз: рукава закатаны, полы волочатся по земле.
Мама говорила:
– Ничего страшного. Когда вырастешь и девчонки пойдут, он тебе в самый
Павлик не совсем понимал, куда это пойдут девчонки, когда он вырастет, и какое отношение их поход имеет к полушубку, но спорить не стал.
На улице уже вовсе стемнело. В безветренном черном воздухе гордо, не шевелясь, стояли массивные деревья. Почему-то деревья всегда были видны, даже в самую непроглядную тьму.
Павлик постоял на крыльце, посмотрел на звезды. Его ужасно интересовало: почему от звезд свет есть, а тепла нет? Вот, например, во всех окошках горел свет, и от него шло тепло, а от звезд не шло. Почему?
Зажег фонарик, побрел к сараю. Снег под ногами хрустел, словно разговаривал, и от этого казался живым. Идти по снегу было не так страшно и одиноко, как стоять на крыльце.
Дверь в сарай открылась плавно, без скрипа.
В сарае света не было. Только луч фонарика словно вытаскивал из темноты предметы: вот лестница, вот старая бочка, вот…
Мамины ноги болтались над землей. Качались туда-сюда, как лампочка в избе.
Павлик стоял, не в силах двинуться с места. Только дрожал как в ознобе. Ни кричать, ни звать там кого-то не мог – только дрожал. И фонарик поднять сил не было – так и смотрел на мамины ноги, пока не рухнул.
Все, что было потом, почему-то не снилось никогда. Как вся деревня сбежалась, как приезжал милиционер из области, как хоронили, как поминали – ничего не снилось.
Снилось только, как забивали досками окна его дома, а самой большой доской забили входную дверь.
А потом сразу – интернат. Интернат № 1 города Великая Тропа. И – директор интерната. Маленький, юркий человек в очках, который все время бегал вокруг стола, на котором лежали Пашкины документы. Бегал и спрашивал. Никак не мог остановиться.
– Сколько лет? – интересовался он. – Семь. Замечательно! Как раз – первый класс. Прекрасно. Что с мамкой-то? – Пробегая, заглянул в бумаги, сказал со вздохом: – Сын самоубийцы, значит. Ну, ничего, ничего. Не ты, парень, первый у нас такой и не ты последний.
Павлик стоял, пытаясь улыбаться, готовый ко всему, что предложит ему судьба. А директор продолжал носиться вокруг стола, лишь изредка останавливаясь, чтобы заглянуть в бумаги.
– Как зовут-то нас? Павлик. Очень хорошо, Павел. Отчество у нас какое? Иванович. Замечательно. Павел Иванович… А фамилия… – Тут директор остановился, подошел к Павлу, произнес не просто серьезно – торжественно: – Фамилию будем вам менять. Прошлое у вас, Павел Иванович, такое было, что надобно от него отказаться. А имя-отчество у вас подходящие. Потому быть вам Пестелем. У нас вот Кондратий Федорович Рылеев уже есть. И Александр Иванович Одоевский. А вам быть Павлом Ивановичем Пестелем. Очень хорошо! Когда вы, Павел Иванович, вырастете, узнаете, каким достойным человеком был Павел Иванович Пестель. И фамилия эта вам принесет счастье, это уж будьте любезны.
Когда Павел Иванович вырос, он никак не
Но директор интерната был человек веселый и немного сумасшедший: ему нравилось, когда по коридорам бегали Пушкины, Пестели и Лермонтовы. А может, он всерьез считал, что великие фамилии принесут счастье их обладателям? Или он так мстил судьбе за то, что назвала его столь отвратительно обычно: Николай Николаевич Сидоров.
Николай Николаевич Павлу не снился никогда, а вспоминался часто. Директор умел афористично формулировать главные законы жизни, которые потом Павлу Ивановичу очень пригодились.
Первый такой афоризм Паша услышал уже в первый день.
– Если человек не хочет жить, то тогда чего он хочет? – спросил Паша у директора.
А Николай Николаевич ответил:
– Если человек не хочет жить, то тогда ему надо облиться ледяной водой и войти в ум, понял? – Помолчал немного и добавил: – Жизнь дается человеку один раз, и прожить ее надо, понятно? Надо! – повторил Николай Николаевич. – Выхода нет, ясно? Выход и вход в этой жизни осуществляются не самостоятельно – понял меня? Нет?
Павлик не понял, конечно, но запомнил.
И еще почему-то эти слова Николая Николаевича его успокоили…
Просыпаясь под грохот будильника, Павел Иванович в который уж раз бессмысленно думал о том, что ему никогда-никогда не снится ни интернат, ни послеинтернатовская жизнь. Вообще никогда и ничего не снится. Только самоубийство матери и то, как он стал Пестелем.
Павел Иванович встал, выпил еще коньяку, позавтракал…
Приступ начинался.
СЕМЕН ЛЬВОВИЧ
«Чего я так нервничаю? – думала Наташа, разглядывая себя в зеркале. Увиденное, надо сказать, не радовало. – Остался один день. Завтра утром встану, позвоню. Мне скажут: реакция отрицательная.
И – все. Все будет хорошо».
– Все будет хорошо, – произнесла она вслух, чтобы поверить.
Не верилось.
Надо было идти на работу: смотреть почту, смотреть «compromat.ru», в крайнем случае, самой придумывать какую-нибудь сплетню.
Выскакивая на лестничную клетку, Наташа вспомнила слова Цветкова: «Какой лозунг гордо красуется на первой полосе нашей газеты? „Мы делаем новости свежими!“ Если человек – звезда, значит, наверняка сделает или, в крайнем случае, задумает какую-нибудь гадость. Ваша задача – увидеть, что он сделал, или, в крайнем случае, понять, что он задумал».
Охранники Артура стояли у лифта и улыбались, как всегда, по-доброму и неагрессивно.
Один из них, маленький, показал рукой на Наташину дверь.
На двери красовалась надпись: «ЭТО КВАРТИРА БЛЯДИ». Написано было той же самой ярко-красной краской, что и на автомобиле.
– Повторяетесь, – вздохнула Наташа. – Фантазии совсем, что ли, нет?
Охранники молчали, улыбались только.
– Краски не одолжите, надпись замазать?
Охранники сделали шаг назад, отрицательно покачали головами.