Карл Маркс

Серебрякова Галина Иосифовна

Карл совершенно поседел, даже пушистые усы его стали белыми. Женни страдала за Карла так же сильно, как он за нее. И оба они терзались и ужасом разлуки и жалостью друг к другу. Взявшись за руки, они опять прошли по своей жизни: все пережили, передумали, переговорили.

Иногда они вдвоем под руку поднимались на Хемстедские холмы. Чтобы Женни могла отдыхать в дороге, Маркс брал с собой плед и расстилал его на земле в наиболее красивых местах.

На вершине холма стояла все та же харчевня Джека Строу, и из окна, излюбленного Карлом и Женни, открывался вид на Хайгейтское кладбище. Сквозь невысокие деревья белели памятники и надгробья. Карл поспешно уводил Женни на противоположный конец уютного дома, усаживал подле камина и угощал ее черным пивом и бутербродами с сыром. Женни ласково улыбалась, и Карл забывал о ее болезни.

Обоим им казалось, что они не два больных, старых человека, а влюбленные молодожены, вступающие в жизнь. Женни в эти годы медленной агонии живо интересовалась политическими событиями. Часто прикованная к постели, она не могла сама в них участвовать, но когда болезнь бывала к ней милостива и она не чрезмерно страдала физически, то просила мужа, чтобы к ней заходили посещавшие его единомышленники, и охотно слушала их разговоры и сама принимала участие в спорах.

После того как Бисмарку удалось провести в немецком рейхстаге жестокий закон против социалистов, деятели Социал-демократической партии подверглись преследованиям и арестам, их семьи остались без крова и пищи. Женни близко к сердцу приняла все эти события и, пользуясь своим большим опытом подпольной работы и нелегальной рассылки литературы, давала много советов посещавшим Маркса соратникам из Германии. Она радовалась, что, несмотря на произвол и террор на ее родине, ожесточенная борьба продолжалась. По указаниям Маркса и Энгельса была создана подпольная организация, и Бебель с Либкнехтом повели партию в новое наступление. Создавались нелегальные типографии, печатавшие листовки и воззвания. Возникали женские и молодежные организации, и снова в глубоком подполье собирались рабочие. Это было нелегко и опасно, но зато выковало мужественное племя революционных бойцов. Женни постоянно читала «Социал-демократ» — газету, издававшуюся в Швейцарии для немцев. Она была еще жива, когда в маленьком швейцарском городке Виден собрался первый нелегальный съезд Германской социал-демократической партии.

Революционная борьба немыслима без жертв. Германские тюрьмы были переполнены, в стычках с полицией гибли участники демонстраций протеста, некоторые революционеры оказались вынужденными бежать за границу. В Лондоне умирающая Женни всем чем могла, как уже много раз в жизни, помогала им из своего дома.

За год до смерти, крайне изнуренная пожиравшей ее болезнью, она попросила мужа ввести к ней приехавшего в Англию руководителя германских социал-демократов Августа Бебеля. Женни лежала в постели, и Маркс, боясь утомить больную, просил гостя не говорить с ней более четверти часа. Однако беседа оказалась настолько занимательной, что Бебель позабыл о времени. С грустью вышел он из комнаты обреченной жены Маркса, сразу же прочно завоевавшей его симпатии.

Тяжело было Энгельсу смотреть на угасавшую жизнь Женни. Он был ее близким другом и понимал, чем была она для Карла и как убийственна будет ее потеря. Все, что было в силах, он делал для больной и требовал, чтобы Мавр не жалел для нее денег.

Незадолго до трагической развязки согласно желанию Женни муж и Елена Демут повезли ее во Францию в Аржантейль, к старшей дочери и внукам. В это время в семье Лонге было уже четыре сына, старший из которых, Джонни, часто гостил в Лондоне и был всеобщим баловнем.

Великая сила воли дала Женни возможность не только перенести сравнительно легко путешествие, но и порадовать своим пребыванием всех дорогих ей людей. Она снова ездила в экипаже по Парижу, где все напоминало ей давно минувшие годы. Елена Демут, заменившая больной мать, сестру, друга, не оставляла ее ни на минуту и своим умелым уходом вместе с Карлом облегчала ей трагическое предсмертное время.

Здоровье Маркса было также очень плохо, как он ни старался крепиться. Однажды, когда Женни не могла уже более подниматься с постели, он занемог. И так как долго скрывал свой недуг, болезнь приняла дурной оборот. Обнаружилось жестокое воспаление легких. Преданный всей семье домашний врач Донкин счел положение Маркса почти безнадежным. Ленхен и Элеонора, едва державшиеся на ногах от переутомления, самоотверженно ухаживали за двумя тяжелобольными. Они не раздевались и почти не спали три недели.

В первой комнате лежала Женни, рядом с ней в маленькой спаленке Карл. Оба они беспокоились и тосковали друг о друге. Отличный уход спас Марксу жизнь, он одолел

болезнь и, почувствовав себя несколько лучше, направился к жене. Их свидание было нежным и полным юношеской влюбленности, хотя встретились старик, надломленный болезнью, и умирающая старая женщина. Они как бы прощались перед скорой вечной разлукой. Но едва Женни заметила скорбь на лицах Элеоноры и Ленхен, она тотчас же принялась подшучивать над ними и заверять, что никогда не чувствовала себя такой бодрой и намерена жить дольше Мафусаила вопреки всем предсказаньям врачей. И, только оставаясь одна, Женни погружалась в печальные мысли о том, каким горем для Карла и семьи будет ее исчезновенье. Она вспоминала слова Нинон де Ланкло, этой мудрой и легкомысленной Аспазии XVII века, которая, умирая, с улыбкой говорила оплакивающим ее друзьям: «Разве вы не смертны?»

Закрывая усталые глаза и едва справляясь с мучительной физической болью, Женни видела перед собой коммунарок, павших на баррикадах, молодых и сильных.

«Они умерли такими юными. Увы, все живое обречено на ту же участь, — думала она. — Я прожила не худшую из жизней и не хотела бы иной».

Она беспокоилась не о себе, а о том, сумеют ли спокойно и легко, как она, перейти конечный рубеж Карл и все, кого она так крепко любила. Уметь умереть — трудное испытание.

Чем ближе подступала смерть, тем больше любви и сострадания пробуждалось в ней.

«Силы, силы, как много их нужно, только бы они мне не изменили», — тревожилась она и продолжала радоваться бытию и успокаивать окружающих.

С покорной тихой грустью прощалась Женни с небом, которое любила больше всего в природе за его краски, величье и безбрежность, с деревьями, цветами, с жизнью во всех ее больших и малых проявлениях. Снова, в последний раз, вызвала она в памяти дорогие лица и голоса умерших родных, детей, друзей. Она уносила их с собой, как и они, исчезая, забрали частицу ее. Людвиг фон Вестфален умирал как истый философ и дал ей высокий образец того, как уходят из жизни люди. Но пока не наступило небытие, казавшееся ей только глубоким, непробудным сном без видений, Женни не сокращала оставшиеся дни бесцельным страхом. Наоборот, она старалась вобрать в себя все от жизни и радовалась, как дитя, общению с любимыми и дорогими существами. Как узник, потерявший свободу, она оценила заново, как прекрасна земля и природа во всем. Даже дождь и туман казались ей отныне прекрасными. Они были частью жизни. Тем более интересовали ее действия людей и их идейная борьба. С детским нетерпением ждала Женни итогов выборов в германский рейхстаг и обрадовалась чрезвычайно, узнав о победе социал-демократов. Она старалась смеяться и шутить, развеять грусть друзей. Но Карла ничто не могло обмануть, и он невыносимо страдал.

Как-то темным, унылым декабрьским днем, когда Женни было особенно плохо, а Ленхен тихо вязала у ее изголовья чулочки для своего любимца Джонни, раздался стук молотка по входной двери. Служанка впустила в прихожую двух молодых русских. Один из них, Лев Гартман, уже не раз бывал у Маркса, другой, тоже, как и он, член подпольной организации «Народная воля», только что приехал из России. Он отрекомендовался Николаем Морозовым. Небольшие светло-серые глаза его все время улыбались и жадно разглядывали окружающее. Так как Маркс был еще в читальне Британского музея, пришедших приняла Элеонора. Разговор с хорошенькой девушкой начался на английском языке, но скоро перешел на французский, которым русские владели значительно увереннее. Элеонора расспрашивала о России. Гости охотно рассказывали о своей родине.

Не следующий день двое русских встретились с Марксом в его кабинете. Морозов со свойственной ему непосредственностью и прямотой сказал о том, что творец «Капитала» разительно похож на свой портрет. Маркс засмеялся и ответил, что часто слышит об этом.

Морозов был поражен, что в столь выдающемся и знаменитом человеке, каким был Маркс, не заметил никакой надменности и замкнутости. Простота его была ошеломляющей. Разговор между Марксом, Гартманом и Морозовым шел о причинах раскола «Земли и воли» на две партии: «Черный передел» и «Народная воля». Маркс был хорошо осведомлен обо всем, что происходило в России, и заметил, что борьба с царским самодержавием представляется ему порой чем-то похожим на действия в фантастических романах. От имени партии «Народная воля» Морозов просил Маркса сотрудничать в ее печатном органе, который должен был издаваться в Женеве.