Каратист: без компромиссов. Том 4

Тыналин Алим

А потом я снова решил работать по мере сил и возможностей. И не бояться поражения. Пусть будет, что будет.

Я открыл глаза, увидел перед собой белую стену, местами с извилинами трещин, резко выдохнул «Киай!» и ударил в твердую холодную поверхность. Постарался собрать все силы воедино.

Скрипнула дверь и в раздевалку заглянул Щепкин. Со стены осыпалась штукатурка.

— Ну, куда ты спрятался? Выходи, скоро твою фамилию объявят. Я его ищу везде, а он тут стены ломает.

Я поднялся с колен и

направился к выходу.

Глава 24

На вылет

Как всегда, стоило выйти из темной раздевалки, как шум и яркий свет стадиона на мгновение ослепили и оглушили меня. Интересные ощущения. Как будто попал из сонного леса к бурлящему водопаду.

Я огляделся, перед тем как идти к татами. Народу действительно полно. Спортзал имел форму прямоугольника. По длине шли десять рядов сидений, выше козырьки с еще пятью рядами, как минимум, все заполненные зрителями.

Многие болельщики размахивали флагами своих стран. Те, что сидели на первом ряду козырьков, вывешивали флаги перед собой. Заполняли пространство между нижним рядами и козырьками.

Крыша, кстати, сделана в виде из огромных витражей. Через них днем идет свет, а по вечерам зал освещают огромные прожекторы, расположенные двумя линиями под потолком.

Сейчас света достаточно, потому что он идет и сверху через потолок и через окна в торце здания. И еще включили прожекторы, так что весь зал залит ослепительным сиянием.

— Ну давай, вперед, — Щепкин спустился вниз по проходу, обернулся, поманил меня взмахом ладони. — Чего ты там застрял?

Я прошел дальше, разглядывая, что там творится на татами. Там уже выступал боец из Великобритании против француза.

О, знакомые лица. Это же Жак-малютка, я сразу узнал массивную фигуру. Несмотря на вес бегемота, он, тем не менее, двигался с грацией и изяществом.

Когда я спустился к нашим рядам, Жак стремительно атаковал и раздавил противника градом мае гери. Французские болельщики вскочили с кресел, бешено зааплодировали, закричали «La victoire!», то есть, победа.

Я видел, как парни и девушки на козырьке прыгали на месте от счастья. Обнимали друг друга и целовали в щеки. Я искал Эмили, но девушки нигде не видно. Ладно, хорошо, что нет, а то будет отвлекать меня.

На скамейке сидели наши бойцы. Во втором ряду, на другой скамейке, сидели тренеры. Смотрели, как рефери объявил Жака победителем. Английский боец стоял с опущенной головой. Переживал поражение.

Справа от меня сидел Ромов, а слева Лотырев, на одну весовую категорию больше. Ромов уже выбыл из гонки, он проиграл бойцу из Голландии. Сейчас сидел расстроенный. Смотрел под ноги, уныло водил носками кед по полу.

— Ну все, поехали! — Филатов сзади привстал со скамейки. Хлопнул меня по спине. — Ни пуха, ни пера, Витя.

Ведущий в микрофон на французском

и английском объявил о выходе на татами бойцов из СССР и первым назвал мою фамилию. Потом объявил противника. Мне достался Кацумаса Такеши, боец из Японии.

Я встал со скамейки, помахал руками, как крыльями. По очереди вытянул ноги в стороны, чтобы размять. Пошел по узкому проходу между скамейками и бортиками, огораживающими татами от зрительских рядов. Наши парни убрали коленки, чтобы освободить мне место. Каждый старался пожать мне руку и сказать:

— Удачи, Витя.

— Разорви его на лоскуты.

— Возвращайся с победой.

Я кивал и двигался по проходу. Наконец, вышел через отверстие в заграждениях на татами.

Принял стойку фудо дачи, скрестил руки у груди, развел в стороны, поклонился два раза, самому татами и столику главного судьи. Каждый поклон сопровождал громким «Осу!». Спину держал ровно, будто проглотил палку. Кланялся примерно на тридцать градусов от поясницы.

Мой противник тоже вышел на татами. Я следил за ним боковым зрением.

До этого уже видел Такеши в бою. Ну, что сказать?

Атакующий стиль, очень яростный и агрессивный. Работает быстро, превосходная ударная техника ног. Крепкий орешек.

Какая тактика? Я хотел попробовать сбить его настрой. С самого начала ломать ритм. Обескуражить, ошеломить. А уже потом контратаковать самому.

Мы встали по обе стороны от рефери, лицом к столу главного судьи.

— Шомен ни рэй, — скомандовал рефери, мы поклонились главному судье, секретарю, хронометристу.

— Шушин ни рэй, — теперь поклон рефери.

И последний поклон для соперника. Я повернулся всем телом и посмотрел на Таназаки. Тот пристально уставился на меня. Глаза узкие и колючие, как булавки.

— Отагай ни рэй, — сказал рефери.

Мы поклонились друг другу. Я на мгновение опустил взгляд к желтым матам.

Не отношусь к категории бойцов, которые стараются прожечь противника взором. Предпочитаю лучше сосредоточиться на схеме боя.

Когда ты смотришь в глаза сопернику, это своего рода гипноз. Мысли останавливаются, и у тебя, и у него.

Рефери посмотрел сначала на Таназаки, потом на меня. Убедился, что мы готовы к бою.

Я встал в левостороннюю стойку, выставил вперед левую ладонь на уровне пояса. Правую ладонь держал у пояса.

Таназаки стоял в зенкутсу дачи, тоже в левосторонней стойке, только ладони сжал в кулаки.

— Камаэтэ, — скомандовал рефери. Снова посмотрел на нас, опять сначала на Таназаки, потом на меня. Убедился, что мы встали в боевое положение и выкрикнул: — Хаджиме!

Таназаки сузил глазки еще больше, метнулся вперед с воплем: «Киай!», быстро сократил дистанцию между нами и ударил йоко гери. Резко поднял колено атакующей ноги.