Карантин
Шрифт:
Не знаю. Да и как в этом разобраться, если я не могу четко сформулировать свое собственное «истинное понимание» Ансамбля? Я пробую вообразить себя свободным от ПСИ и МБР, но, по-прежнему верным... чему?
Чан Куок Хун что-то говорит, но я не могу сосредоточиться на его словах. Мне вдруг становится ясно, что главный вопрос надо решить для себя немедленно. Так что же такое Ансамбль для меня лично? Необходимо срочно найти – или выдумать – четкий ответ. Что включает в себя это понятие? До каких пределов можно распускать тот узел, что сплетен в моем сознании?
И меня осеняет, что существует одна вещь, без которой
Это звучит так недвусмысленно, что я испытываю некоторое замешательство. Но логика неумолима, отступать поздно. То, что одна мысль о переходе в размазанное состояние внушает мне ужас, только укрепляет мою уверенность в том, что я нашел единственно верный ответ. Ведь если бы бояться было нечего, чего стоила бы моя верность?
Я обвожу взглядом лица собравшихся, одно за другим. Теперь ясно, что не нужно заставлять себя поверить в донкихотские планы этих людей – они и сами не стараются понять мотивы друг друга. Я украду для них описание мода чистых состояний. Не потому, что это нужно им, а потому, что я считаю, что так надо.
Чан Куок Хун заканчивает:
– ...так что, по-моему, риск оправдан. Мое мнение – пора действовать.
Лу кивает Юэн Ло Чинь. Ее глаза оживают, она принимается за обоснование вывода, который ей давно ясен. Затем то же самое по очереди проделывают Юэн Тинь Фу и Ли Сю Вай. Я внимательно слушаю, пытаясь понять, каким образом глубоко личное понимание Ансамбля, откровенно несовместимое со взглядами всех остальных, приводит к одному и тому же заключению: «необходимо действовать».
Кажется, один только Лу находится в полном согласии с самим собой. Он говорит просто:
– Моя позиция вам известна. Дело за тобой, Ник. Решай.
Я подробно излагаю свои соображения. Члены Канона с каменными лицами выслушивают еще одно подтверждение того, что их точки зрения невозможно примирить друг с другом. Я ни в малейшей степени не затрагиваю ничьих взглядов, не оспариваю никаких аргументов, но тем не менее ясно даю понять, что все они несостоятельны. Я объявляю, что истинный Ансамбль и есть не что иное, как тайна таланта Лауры, а все остальное имеет второстепенное значение.
– Стало быть, несмотря на любой риск, мы не имеем права упустить такую возможность завладеть модом чистых состояний – но отнюдь не ради того, чтобы добиться тактических преимуществ в никому не нужной борьбе за власть. Мод нужен нам потому, что он воплощает самую суть Ансамбля. И не может быть более правильного пути к этой цели, чем использование именно того процесса, который лежит в основе Ансамбля. Я сделаю все, чтобы достичь этой цели – с вашей помощью или без нее.
Когда все расходятся, мы с Лу остаемся вдвоем. Некоторое время я сижу молча, усталый и немного растерянный. Не могу понять, способен ли все-таки Канон действовать как единое целое или наше согласие не более чем иллюзия? Согласие без компромисса – отличный оксюморон в духе Оруэлла.
По крайней мере теперь я знаю, что означает для меня заложенное в мой мозг понятие Ансамбля. Впрочем, остается
Я говорю:
– Скажи мне честно: допустим, я утащу описание; допустим, ты построишь мод чистых состояний. – Показав рукой на ряд пустых стульев, я спрашиваю:
– Сколько еще времени после этого мы будем вместе?
Лу пожимает плечами:
– Достаточно долго.
– Достаточно – для чего?
– Чтобы каждый получил то, чего он хочет.
Я смеюсь:
– Наверное, ты прав, так может продолжаться бесконечно – все будут поддерживать одни и те же решения, хотя и по совершенно разным причинам. Есть только две вещи, по которым мы никогда не согласимся – теория и долгосрочная перспектива. – Удивляясь, почему я никогда не спрашивал его об этом раньше, я говорю:
– Послушай, все держится на тебе одном, но ради чего ты этим занимаешься?
Он, как обычно, немного удивленно хмурится:
– Я же тебе только что сказал.
– Когда?
– Пять секунд назад.
– Я, наверное, прослушал.
– Лично я хочу только одного, – говорит он. – Я хочу, чтобы все были довольны. Вот и все. Очень просто.
Спустя три дня после собрания, идя от метро домой, я делаю небольшой крюк. Я захожу в лавку, торгующую всякими сомнительными препаратами и нанотехникой: здесь есть интеллектуальная косметика, активные татуировки, естественные половые стимуляторы (те, что воздействуют на нервные окончания в половых органах, а не в мозгу), корректоры мускулатуры (быстро и безболезненно наращивают мышцы, но не увеличивают силу), а также нейромо-ды из тех, что иногда бесплатно прилагаются к пакетам с кукурузными хлопьями. Уж не знаю, какому кустарю-одиночке заказал Лу изготовление мода, блокирующего схлопывание, раз его приходится покупать в таком ненадежном месте.
Лу сообщил мне номер заказа. Я называю его хозяину и получаю маленький пластиковый флакон.
Перед сном я впрыскиваю содержимое флакона в правую ноздрю, и генетически перестроенные Еndamoeba histolytica – одноклеточные, в своем естественном состоянии вызывающие, среди прочих прелестей, амебный менингит – отправляются в путь к моему мозгу с грузом наномашин. Некоторое время я лежу и думаю о том, какие подвиги навигации и строительства предстоит совершить этим роботам величиной с вирус. Наверное, все-таки стоило предварительно поинтересоваться, много ли модов сконструировал Лу в своей жизни. Если в конструкции есть ошибки, то даже самые лучшие наномашины могут изрубить в лапшу жизненно важные центры мозга.
Но постепенно беспокойство проходит. Я делаю все, что могу, чтобы послужить истинному Ансамблю, а остальное мне безразлично...
Я наблюдаю за тем, как на потолке, пробившись сквозь жалюзи, появляется тонкая полоска утреннего света.
Я включаю сон.
«Босс», как я и заказывал, будит меня на три часа раньше, чем обычно. Итак, я жив, не парализован, не глух, не нем и не слеп. Пока. Запускаю тесты на исправность своих модов. Повреждений нет. Впрочем, такая ошибка наименее вероятна. Нейроны, являющиеся частью мода, помечены поверхностными белками, которых не может не заметить ни одна исправная наномашина. Кроме этого, у них есть и другие уровни защиты.