Карамболь

Дегтев Вячеслав Иванович

Потом меня не раз удивляла смелость индейских мальчишек и трусость крокодилов; кайманы никогда не нападали на людей, которые без всякого страха вытаскивали этих зубастых рептилий прямо за хвост на берег — они всякий раз трусливо пытались убежать, испуганно при этом похрюкивая. Мальчишки, даже женщины, совершенно безбоязненно купались в реке, в пяти метрах от огромного аллигатора, и ни один не посмел на них напасть.

Рыбу тут ловили тоже своеобразным способом. Перегораживали небольшую протоку загородкой из кольев, на берегу, на камнях, мочалили стебли ядовитой «сонной травы» и бросали их в воду. Вскоре рыба всплывала вверх брюхом. Она была как бы слегка оглушенная. Ее быстро собирали сачком, иначе через несколько минут действие дурмана кончалось, и рыба уходила на глубину.

Вечерами мы играли с Педро на моей гитаре. Когда испанец впервые взял семиструнку и попробовал — он чуть не отбросил ее с негодованием: что за варварский строй, на ней же ничего невозможно исполнить

путного?! Но «попробовав» несколько минут, вошел во вкус и, к своему удивлению и удовольствию, уже через полчаса играл этюды Каркасси и щелкал от восхищения языком. Как необычно и легко играть! А когда я сыграл некоторые вещички Брамса, Педро был просто в восторге. Я изготовил ему гитару из панциря броненосца, колки сделал из рогов антилопы. Индейцы называют такие инструменты чаранго. А ансамбли из этих инструментов — марьячис. Струны на его гитару изготовили из сухожилий, и поставил я их семь! Потом мы проиграли с ним полюбившиеся вещички Брамса по нескольку раз, все двадцать пять «венгерских танцев», а индейские детишки плясали вокруг нас, поднимая клубы пыли… Вождь, глядя на это, лишь улыбался.

Вскоре мы поняли, что вождь и не думает отпускать нас. Мы жили на всем готовом, всякий член племени старался выполнить любое наше желание. Нас уважали. Кстати, Педро, заметил я, пользовался уважением гораздо большим, чем я (особенно среди дам), так как борода у него была более густая и длинная. Среди безбородых индейцев — борода знак особого почета. Мы лечили их, учили детей испанскому и лингуя жерал («общему языку»), на котором разговаривает в Амазонии большинство бразильских индейцев и метисов. В Амазонии есть деревни, населенные неграми и потомками индейцев и негров — пардо, — где сохранились даже африканские наречия, правда, нам такие деревни не попались, и слава Богу, так как и негры, и пардо, утверждала молва, не оставляют в живых ни белых землемеров, ни геологов, ни охотников, — жарят на кострах всех подряд, тем самым выражая застарелый протест против давно исчезнувшей работорговли.

Мы жили, не напоминая вождю о нашем уговоре. По-видимому его такое положение вещей устраивало, и он даже начал намекать, что недурно бы нам и семьями обзавестись. А однажды, видя, как я бросаю в речку бумажный кораблик, поинтересовался: зачем? для чего? что сие означает? — и когда я объяснил, что у истоков Великой Пальмовой Реки меня ожидает белокурая, голубоглазая девушка, ходит к реке, высматривает в воде кораблики и вылавливает их, вождь рассмеялся, хватая себя за бока, посмеялся вволю как над сумасшедшим и сказал, вытирая слезы, чтоб я забыл свою бледнолицую, которая уже наверняка похоронила меня, и предложил мне в жены самую красивую девушку племени, если угодно — самую бледнокожую. А коль уж так хочется, можно ее осветлить соком одного растения, волосы у нее станут еще более светлые, чем даже у тебя… Мальчишкам, как стороной впоследствии до меня дошло, приказал зорко следить за каждым моим шагом, вылавливать из реки кораблики и сжигать их. Я понял, что надо бежать. Тем более, что у нас с Педро зародилось еще одно подозрение: а не для того ли вождь задерживает нас, чтоб сдать, в случае чего, властям? Уж больно ласков и предупредителен — уж слишком ласков был он! А это не в обычаях индейцев, не в их характере, — у них, как у всяких примитивных народов, не было понятия о благородстве. И однажды мы с Педро ушли в сельву и не вернулись. Оставили даже карабин — все равно он в лесу был бесполезен, с духовым ружьем и тише, и надежней, и мороки меньше. Ушли в сторону племени арара, которым нас постоянно пугали, выставляя их кровожадными убийцами, — вот к ним-то мы и направили свои стопы, надеясь, что на их территории нас как раз искать и не будут. Через сутки, около причудливо выветренных скал, похожих на огромные статуи окаменевших великанов, встретили людей с красными подбородками; от углов рта к вискам у них тянулись черные татуированные линии — мы поняли, что это и есть грозные арара. Увидев нас, эти «кровожадные головорезы» разбежались и попрятались в кустах. Педро хмыкнул и сказал, что нерешительность — главный недостаток индейцев; потому они и колонизированы. Впрочем, североамериканские туземцы, всякие там ирокезы, апачи и сиу, более решительны и воинственны, — потому они и уничтожены…

Да, он был ко всему прочему еще и философ, мой друг Педро Санчес.

7

Геленджик — пошлейшее место на свете.

Раньше, говорят, тут был большой невольничий рынок, главный поставщик белокурых рабынь для турецких гаремов. Третьеразрядный «курорт» с грязным морем, населенный греками, адыгами, армянами и крымскими татарами. Мэр Геленджика ездит отдыхать на Кипр, а сюда приезжают в основном нацмены-торгаши, приезжают они все исключительно с русскими девками, превращенными с помощью перекиси водорода в скуластых, курносых «блондинок». Со мной из Воронежа ехал какой-то азер, владелец нескольких привокзальных киосков, который хвалился потом, что «поимел» за свою сорокалетнюю жизнь пятьсот русских женщин (пусть приврал, пусть не пятьсот, а пятьдесят — разве мало?), и только в этом году, впервые в жизни,

переспал с азербайджанкой. Для кого как, а для меня это о многом говорит. И мы хотим, чтоб они нас после этого уважали?.. С ним ехала его продавщица, русская, осветленная перекисью глупая, подловатая шлюшка, имеющая нагулянного с грузином сына. Которая там разругалась с азером и попыталась зарабатывать деньги с какими-то иными нацменами. Не знаю, удалось ей это или нет, но вскоре щеголяла она в обновках.

У множества отдыхающих на грудях могучих цепи из «рыжья», на холеных пальцах — массивные «болты»; полотенца в виде огромного доллара, плавки в расцветках государственного флага США. Всюду, во всем агрессивный культ денег, успеха, успеха любой ценой, бездумности, инфантильности, бездуховности. Из книг на развалах и в руках — самая попсовейшая попса. Даже «культовых» Пелевина с Акуниным — даже этих деятелей не видно. Куда этих — нет даже Марининой! Газеты — «Оракул», «Спид-инфо», «Тайная жизнь», «Интим»; даже желтейшая «Комсомолка» тут «не катит». Про «Завтра» киоскеры слыхом не слыхали. И угораздило же меня забраться в этакую дыру!

И вдруг в приморском занюханном ресторанчике, со странным, уж очень экзотическим названием — «Влюбленная анаконда» (какая еще анаконда? и в кого это она — «влюблена»?!), вдруг в одной из сотен прибрежных, заштатных, рядовых харчевен с пошловатым названием — вдруг старинные, русские, классические романсы! Да притом — под «живую музыку»! Под семиструнную гитару! Бывают же на свете чудеса. Репертуар Вертинского, Петра Лещенко, Вадима Козина и Алеши Димитриевича. На агрессивном фоне безликой и бесполой американизированной поп-культуры для «хавающего пипла» — вдруг неизвестно где и незнамо откуда — яркие осколки былого величия русской культуры и русского духа. Да, для меня это было по меньшей мере странно.

Наутро я пошел в библиотеку и прочитал все, что было о гитарных школах, о всех видах гитар, в частности, об испанской и о всех ее разновидностях; прочитал все о фламенко; узнал все виды фламенко. Узнал про итальянского композитора, который жил в Аргентине, по фамилии Берутти, у которого есть опера «Тарас Бульба» (кстати, еще у него есть опера о памперо, которая называется «Пампа»). Узнал, что в России живет композитор по фамилии Кортес, у которого написан балет — «Последний инка». Узнал также, что в Испании считается непозволительным играть классические произведения в стиле фламенко, такому музыканту объявляют бойкот и не подают руки. А вот в Латинской Америке стилем фламенко играют совершенно все, вплоть до Моцарта и Бетховена, которых узнать без привычки, конечно же, трудновато. Оказалось, у фламенко несколько самостоятельных стилей-разновидностей. Это солеарис с разновидностями: марабас, караколес, белериас; сигирийяс с разновидностями; фандангос и тангос с разновидностями, среди которых румба хитана и самбра гарандина. И что чуть ли не в каждом регионе Латинской Америки существуют свои стили фламенко… И еще. Говоря о фламенко, один видный специалист отметил, что это по сути своей варварские аккорды, но в то же время — «удивительные открытия никогда не предполагавшихся возможностей».

После библиотеки я в очередной раз испытал чувство некой тоски — от своего невежества. Сколько есть на свете еще такого, о чем я — ни сном, ни духом. И все это лежит-пылится в какой-то заштатной районной библиотеке, а рядом, в сотне шагов, на пляжах развалились тысячи распаренных тел, поглощенных чтением всяческой макулатуры. О, до чего ж еще несовершенен человек!

С такими мыслями дошел я до знакомого кабачка. Но моем столике увидел табличку — «забронирован». Уж хотел было поискать другой столик, как вдруг официант, бросив на ходу мне «здрасьте», — убрал у меня перед носом табличку и поставил бокал моего любимого «Сталинградского» темного. Мелочь, как говорится, пустячок…

Старого музыканта не было на месте. Я сидел за «своим» столиком, смотрел в даль синего моря, на зеленоватые покатые волны, на паруса одиноких яхт, которые, как легкокрылые птицы, чертили вдали ясный горизонт, кроили лазурный окоем, который казался только что созданным, до того неправдоподобно чисты и ярки были краски, — и что-то рыдающее звучало во мне, что-то давешнее, восторженно-болезненное, некая старинная, возвышенная музыка, меланхоличная, до спазмов знакомая, чарующая мелодия полнила душу, какое-то странное, болезненное чувство не давало расслабиться и бездумно наслаждаться быстротекущей, с каждой минутой истончающейся, но все равно такой сладкой жизнью, истекающей, сочащейся, подобно морскому прохладному ветерку сквозь прорехи нагретого матерчатого тента… Не отдавая отчета в том, что делаю, я вырвал из блокнота чистый листок и стал изливать на него то, что не давало покоя, что полнило в последние дни сознание, хотя, казалось, все давно уже уснуло и лежало, притаившись, далеко-далеко запрятанное, на самом донышке души. Я писал письмо той, с которой помню всю свою жизнь, той, которая — я это знаю, — до сих пор любит меня, не зря ведь и детей нарекла моим именем — Вячеслав и Владислав (но дети не мои!), которая, когда приезжает в станицу к матери, звонит мне и рассказывает обо всех своих заботах, как будто расстались мы вчера и словно никого у нее нет роднее меня.