Караджале

Константиновский Илья

Караджале перебирает свои книги. Скептически качая головой, откладывает недавно полученное от Пауля Зарифопола новое сочинение Болинтиняну — «Елена». Не то, совсем не то, что нужно румынской литературе. Вот если бы ему удалось закончить свою комедию «Титирка, Сотиреску и К°», для нее, безусловно, нашлось бы место в современном румынском театре. И тогда снова наступило бы время Караджале! Но творчество — бессознательный процесс. Фотографии на стенах молчат. В раскрытом блокноте, лежащем на столе, не появилось ни одной новой записи. Комната наполнена румынскими тенями, но все утопает в темноте и грезах.

Без музыки нет жизни, во всяком случае, той, которая приемлема для Караджале. Музыка подогревает его возбудимость,

она поддерживает высокое напряжение чувств. Особенно в те дни, когда он сидит дома и когда ему не работается, музыка — насущная необходимость. А в эту зиму Караджале приходится жить без музыки. Пианист Димитриу далеко, ездить в Лейпциг в такие морозы не очень-то приятно. Единственное, что Караджале может сделать — это искать музыканта здесь, в Берлине, среди посещающих его друзей. И он находит молодого виолончелиста Барицци. Он не отвечает всем требованиям Караджале, но все же его игра помогает забыть о тяжелой зиме и перенестись в то душевное состояние, в котором находились великие творцы музыки.

Зиме как будто не видно конца. Идет снег. «Мелкий, но фундаментальный», как характеризует его Караджале в письмах к друзьям. Караджале смотрит на снег из окна своей квартиры и считает дни, оставшиеся до первого апреля. И приближающаяся весна представляется ему непременно счастливой. Весной он заживет по-иному. Весной он возобновит свои посещения лейпцигских концертов. Весной кто-нибудь из румынских друзей обязательно приедет в Берлин. Он многих приглашал — кто-нибудь откликнется. И тогда он устроит здесь в Берлине настоящий румынский кефс румынским гратаром и румынской веселостью. А если приедет и пианист, жизнь пойдет совсем замечательно. «Ах, какое лирическое существование! Да здравствует настоящая жизнь! Я так соскучился по ней!»

Прошел февраль, и Караджале как будто уже учуял приближение весны. Он сообщает Паулю Зарифополу в Лейпциг, что собирается вскоре к нему приехать. Это сообщение он посылает 9 марта. А на другой день — 10-го, в газетах напечатаны первые телеграммы о событиях в Румынии: в Ясском уезде, в Дорохой и Ботошанах вспыхнули крестьянские волнения. Буря разразилась, и ее отголоски грозно раскатились по всей Румынии.

Это не могло быть неожиданностью для Караджале. Но одно дело — знать, что бунт возможен, и другое — получить известие, что он уже начался. Для немцев сообщения о крестьянских бунтах в далекой Румынии тонут среди обильного урожая катастроф, эпидемий и волнений, которые вытряхивают на голову читателей ежедневные газеты. Для Караджале это страшный удар. Ибо Караджале хорошо понимает, что скрывается за такими сообщениями. И в 1888 году, и в 1889-м, и в 1894-м правительство послало войска усмирять отчаявшиеся села. Караджале не сомневается, что теперь будет то же самое. И он не ошибся. Единственное, что никто не мог предусмотреть, — это размах событий.

Вести из Румынии становятся все более тревожными. Восстание, начавшееся в конце февраля в имениях боярина Стурзы в северной Молдавии, вскоре захватило всю Молдавию. Потом оно перебросилось в Мунтению и Олтению. Пожирающая работа пламени выражает гнев и отчаяние крестьян. Кое-где к ним примыкают рабочие. Подыхают помещичьи усадьбы. 14 марта восставшие крестьяне атакуют город и порт Галац. К ним присоединяются портовые рабочие. Власти посылают на усмирение регулярные войска: пехотные и кавалерийские части. Войска открывают огонь, льется первая кровь, производятся массовые аресты.

Правительство, состоящие из представителей консервативной партии, напуганное размером восстания, уходит в отставку. Вместо него образуется новый кабинет «сильной руки», поддерживаемый обеими правящими фракциями. Во главе нового кабинета боярин Димитрие Стурза, тот самый, в имениях которого и началось восстание. Министром внутренних дел назначен Ион И.К. Братиану — один из основателей либеральной партии.

Консерваторы забыли свои разногласия с либералами; и те и другие объединены теперь одним стремлением: оградить частную собственность и решительно отомстить восставшим. В парламенте происходят трогательные сцены. Очевидцам, сохранившим некоторую трезвость мыслей, казалось, что они находятся в театре. Они могли бы добавить — в караджалевском театре. Ибо то, что произошло тогда в румынском парламенте, совершенно точно отразило не только политический, но и психологический климат общественной жизни. Вот как об этом написал сам Караджале в сентябре того же года, под впечатлением недавних событий:

«…Потом в парламенте произошла нежная театральная сцена… В румынской публицистике, склонной по случаю каждого важного события к сентиментальности, такие происшествия обычно носят название «возвышенных». Все плакали — бывшие и настоящие министры, депутаты, сенаторы, репортеры, публика на трибунах; и перед лицом этого столь взволнованного народа двое из великих вождей, консерватор и либерал, обнялись и торжественно облобызали друг друга, омывая горячими слезами прошлое, которое, по правде сказать, сильно в этом нуждалось: ведь в пылу борьбы, происходившей между этими двумя группами, первый деятель называл второго не иначе как «предателем родины», а второй первого «сыном Вельзевула». Восстание совершило чудо: вчерашний предатель родины стал спасителем родины, а у сына князя тьмы Вельзевула за ночь отросли крылышки херувима».

Эта сцена в духе финала «Потерянного письма» не была, однако, фарсом, а прелюдией к кровавой трагедии. После «братания» в парламенте правительство приступило к страшному делу. Против восставших высылают артиллерию и она направляет жерла своих пушек на голодные и нищие села. Звучит команда — и пушки стреляют по обреченным. Пока догорают крестьянские дома и стекает кровь в канавы, в Бухаресте продолжается укрепление нового союза, именуемого «национальным единением» — консерваторы и либералы стараются перещеголять друг друга в своих требованиях «твердости» и «неумолимости» по отношению к восставшим. Никакой пощады и никакой снисходительности. «Сначала расправа, а там видно будет!» Никто не считает убитых и раненых. Никто еще не подозревает, а правительству безразличен факт, который вскоре станет достоянием гласности: количество жертв достигло одиннадцати тысяч! Цифра неслыханная в румынской истории.

Сообщения о том, что происходит в Румынии, не сразу доходят до Берлина. Вестей мало, и они подчас противоречивы. Но Караджале подозревает правду. Даже по отдельным сообщениям ему не так уж трудно восстановить картину событий, ибо он знает всю меру бездарности я жестокости румынских правителей. И Караджале так подавлен, что словно впадает в странную спячку. Его сын Лука впоследствии так вспоминал о поведении своего отца в то печальное время:

«Он проводил целые дни в неподвижности, обхватив голову руками. Когда к нему обращались, он словно просыпался со сна и отвечал вялым, уставшим голосом. Потом вдруг наступали минуты, когда гнев заглушал отчаяние. И он кричал, что крестьяне правильно поступают с мироедами. Он хотел поехать в Румынию посмотреть своими глазами на то, что там происходит, но отчаяние парализовало его».

Вместо поездки он писал письма. Длинные, отчаянные письма своим друзьям на родину. Каждое письмо — крик человека, потрясенного до самых глубин.

«Дорогой Петраке, пишу тебе в крайнем волнении и негодовании. Я знаю, что происходит на родине; понимаю, почему это происходит, и представляю себе, как это происходит. И естественно, это добавляет еще больше горечи к моей тоске по отечеству».

Вот другое письмо:

«Если бы ты знал, в каком я душевном состоянии, ты бы, конечно, не завидовал, что я нахожусь далеко. Поверь, если бы я не был связан, если бы у меня не было здесь хвостов, я давно был бы там, рядом е тобой».