Карачун
Шрифт:
Зимин сделал десять шагов и остановился: все тело тряслось от напряжения, на лбу выступил пот — не от жары вовсе.
— У тебя здесь больше нет костра, — напомнил старик.
Зимин кивнул и пошел дальше. Когда в лицо дохнула метель, по щекам уже катились слезы. Он снова остановился и вытер их рукавом свитера.
Потом он долго стоял перед канавой, не решаясь через нее перебраться.
Ветер пригибал кусты к земле, и Зимин уже не слышал в его вое шарманок чокнутых мельников: метель шипела сотнями разъяренных змей, гонимых по аэродинамической трубе просеки. Подобрав клюку, Зимин долго поднимался на ноги и отряхивался, дрожа то ли от холода, то ли от усталости. Ветер обжигал лицо — в лесу было теплей.
Старик молча брел рядом.
Зимин прошел несколько шагов, выбирая дорогу поровней, и остановился, разглядывая просеку. Маленькие белые бесенята летели мимо него вперед, и он с сожалением подумал о летучем корабле с парусом, который за несколько минут донес бы его до дома. Черт его дернул немного отдохнуть! Ржавые гвозди в ступнях раскалились докрасна, а рука, которой он опирался на клюку, уже устала. Призраки выбрались из леса и в нерешительности стояли за спиной, оглядываясь по сторонам. Ведьмы уныло волочили за собой метлы, и только лешие злорадно посмеивались, выглядывая из-за деревьев.
— А до просеки я все же дошел, — сказал Зимин старику улыбаясь.
— Я посмотрю, как ты пойдешь дальше.
Зимин поднял голову, надеясь за пеленой метели разглядеть чокнутых мельников, и махнул им рукой:
— Маэстро, урежьте марш…
На дороге его тут же подобрала милицейская машина — было семь утра. Пустую «девятку» нашли еще днем, она стояла на заброшенном проселке, в пятистах метрах от деревни за поворотом. Вообще-то по проселку никто не ездил с тех пор, как
В милицейских «жигулях» Зимин сидел на переднем сиденье, поближе к печке, и пил из термоса горячий сладкий чай с коньяком.
И жена рыдала у него на шее, повторяя: «Сашенька, Сашенька». И мама плакала тоже, и отец качал головой. И его ребенок шевелил ножками в животе у жены.
А Зимин вспоминал, как прощался со стариком на краю поля — и на краю метели.
— А знаешь… Спасибо тебе. Если бы не ты, я бы оттуда не выбрался.
— Не за что, — хитро усмехнулся старик. — Ты первый, кто предложил мне покурить.
— Мне было не жалко.
Уставшие за двое суток чокнутые мельники еле-еле крутили свои жернова-шарманки. Сонные невидимые ведьмы обнимали Зимина на прощанье, а призраки пожимали руку. Маленькие белые бесенята уже спали вповалку на белом поле, и только изредка просыпались, потревоженные ветром, и недовольно взлетали вверх, чтобы снова улечься спать.
— Напрасно ты не захотел остаться, — сказал старик. — Ходили бы вместе по лесам…
— Вот радость-то — ходить по лесам! Мне двух ночей хватило.
— Я еще приду за тобой. Когда-нибудь.
— Приходи, — пожал плечами Зимин.
— Не боишься?
— Семи смертям не бывать…
В стационаре ему не выдали костылей — ампутировали один палец на ноге и перед Новым годом выписали домой, дальше болеть воспалением легких. Но, видно, ледяная глыба растаяла не совсем — осталась в груди крошечной ледышкой. И когда чокнутые мельники опять крутили в небе свои жернова-шарманки, а невидимые ведьмы заглядывали в окна под свист и хохот призраков в саванах, Зимин жалел не об их развеселых плясках, а о том, что так и не узнал чего-то важного.
И не узнает до тех пор, пока не согласится надеть на себя волосатый мешок из-под сахара и не отправится бродить по лесам, изображая силу, которая укорачивает день и ведает безвременной смертью. Или удлиняет день и ведает преходящей жизнью — что, собственно, одно и то же.
Редактор Елена Липлавская