Кара
Шрифт:
Одним июльским деньком Чалый с Буксой проснулись на малине поздно. Над городом уже висело душное летнее марево, и прохожие обливались потом. Предыдущий день парочка опухала и набралась бурым медведем изрядно. А кроме того, Букса всю ночь желала «ездить на мотоцикле» и спать Чалому не давала. Откровенно говоря, хоть и долбилась она в своей жизни достаточно, но раскачать ее по-настоящему было непросто. Если бы не шпоры, ни за что Чалый подружку бы не заиграл. Спасибо людям нормальным, что подсказали всобачить в болт не шары, а целлулоидные уши..
Тем временем Букса поправилась
Щипач обрядился в лепеху разбитую, начищенные мелом матерчатые корды, и на его фоне Букса, надевшая юбку по колено, настоящие фельдиперсовые чулки и прозрачную шифоновую блузку с трофейным ажурным лифчиком, смотрелась волнительно и призывно.
Не доходя метров ста до кольца трамваев у завода имени Котовского, Чалый от Буксы отстал и не спеша проследовал за ней на остановку. Там уже толпился гегемон — первая смена тружеников, получив то, что коммунисты называли деньгами, двигала к дому. Как только железный сарай на колесах подъехал и народ с энтузиазмом попер, Чалый выкупил для разгону кошелек и спустил его содержимое в «погреб» — специальный карман для натыренного. «Пошла мазута», — прошептал он, и лед экспроприации тронулся.
Букса подняла свою хорошенькую ручку, ухватившись за поручень у потолка, и сейчас же взгляды всех обладавших потенцией строителей социализма устремились на выпуклые девичьи соски, туго обтянутые прозрачной тканью. Тем временем Чалый работал с огоньком, пользуясь ширмой — предметом, которым вор обычно прикрывает свою руку во время кражи. В качестве ее он употреблял небольшую книжонку с волнующим названием «Маленьким ленинцам о манифесте дедушки Маркса». Между тем Букса медленно продвигалась по вагону, сопровождаемая плотоядными взглядами коммунистов и беспартийных, а также негодующим шипением тружениц. Следом за ней ловко пробирался Чалый, умудряясь тырить из чердаков и шкаренок, а кроме того, срезать ручники — ручные часы.
Наконец трамвай дернулся и встал. Труженики дружно навалились друг на друга и рванули на выход, в этот момент, выкупив еще один лопатник, Чалый начал бодро сходить. Однако увиденное на остановке ему весьма не понравилось — один из гегемонов, уже успевший врезать по случаю аванса, прижал грязную ладонь с траурной каймой под ногтями к девичьему бедру и что-то горячо шептал Буксе на ухо, другой, оставляя масляные следы на блузке, пытался ухватить ее за талию. Умная девка подняла кипеж, но в меру, тем не менее окружающим было наплевать: кто отвернулся, кто отчалил в сторону. А между тем гегемоны крепко прижали Буксу к зеленому заборчику, на котором висело заблуждение: «Пролетариат — авангард человечества», и стали ее откровенно лапать.
Такого беспредела Чалый не стерпел. Пнув одного из гегемонов в гузно, он с улыбкой попросил:
— Отлезь, дешевка, а то матку выверну.
Фраера опешили, однако интонации не вняли, и один из них попытался наотмашь ударить Чалого в нюх. Тот успел уклониться,
Стремглав они пробежали проходным двором, пролезли через дыру в заборе и, нырнув в подвал огромного, разрушенного дома, затаились — попробуй-ка теперь их найди.
Глава пятнадцатая
Сколько Чалый себя помнил, отец всегда был у него в авторитете. Еще много лет назад, когда мамахен была жива и они отдыхали всем семейством в Ялте, маленький Тиша с изумлением увидел, что неказистый его родитель без труда смог уделать двухметрового красавца военмора жестоко, кроваво и безо всякой пощады. Позже, как-то глядя на возвратившегося со службы отца, уставшего, в сиреневой коверкотовой гимнастерке с ромбами в петлицах, молодой Савельев внезапно врубился, что тот натурально в законе, только окраса не воровского, а потяжелее мокрушного.
Сам Иван Кузьмич в дела сына обычно не лез, однако в случае нужды какой отмазывал его по мере сил и, накидав затрещин, поучал, что наказуемо не воровство, а неумение. Словом, батор у Чалого был что надо, и проблемы поколений между ними не наблюдалось.
А между тем июль сорок пятого стоял жаркий: в душном воздухе кружился тополиный пух, мокрые от пота лифчики горячими компрессами покоились на женских прелестях. Лежа на диване в отцовской квартире, Чалый скучал отчаянно. Батор куда-то отчалил на неделю по своим чекистским делам, работать в таком мареве было западло, а Букса, сука, заарканила, говорят, какого-то сталинского сокола и выпрыгнула, дешевка позорная, чтоб ей ежа родить против шерсти.
От выкуренной натощак «беломорины» во рту воняло паленым, между лопатками стекал пот. Сделав над собой героическое усилие, Чалый принялся собираться. Заправил белую лелеку с короткими рукавами в широченные шкарята, погреба в которых свисали аж до колен, надел трофейные, на микропоровом ходу, коны-моны и, насыпав в загашник каню, гуляющей походкой выбрался через двор на Старо-Невский.
Канали по раскаленному тротуару счастливые фраера с улыбавшимися бевами, изредка, ревя двиглом, проносилась арба. Смерив презрительным взглядом притулившегося на углу цветняка, Чалый двинул по направлению к бану.
Несмотря на полуденный зной, жизнь вокзальная била ключом. Шатался по бровчину вгретый алик — видимо, в ожидании, когда его помоют; громко воблила, пуская слезу, ворона — хорошо прикинутый грудастый бабец. Заметив в толпе рыжий калган шпана банового Витьки Подсолнуха, Чалый въехал сразу, что это тот постарался. С понтом тряся урабленными телесами, алюсничали богомолы, распаренные вокзальные биксы, невзирая на дневное время, уже кучковались неподалеку от парапета, а местный скворец, внимания на них не обращая, пускал обильные слюни у будки с газированной водой.