Капут

Малапарте Курцио

– Вы правы, – сказал Франк, – настоящий король никогда не скажет: я – король. Но я – король не настоящий, правда, мои берлинские друзья называют Польшу Frankreich [52] . Мне дано право даровать жизнь и смерть людям этой страны, но я не король Польши. Я обращаюсь с поляками с величием и благосклонностью монарха, но король я неподлинный. Поляки не стоят такого короля, как я. Они – неблагодарные люди.

– Поляки – народ отнюдь не неблагодарный, – сказал я.

52

Франция (нем., букв. «империя Франка»).

– Я

был бы самым счастливым человеком на свете, я был бы истинным Gott in Frankreich [53] , если бы поляки были благодарны мне за все, что я для них делаю. Но чем больше я стараюсь облегчить их тяготы и обращаться с ними справедливо, тем больше они пренебрегают тем благом, что я несу их родине. Они неблагодарные люди.

Шум одобрения пробежал среди сотрапезников.

– Поляки – люди очень достойные и гордые, – сказал я с любезной улыбкой, – а вы – их хозяин. Хозяин чужеземный.

53

Богом в империи Франка (нем.).

– Немецкий хозяин. Они недостойны чести быть под немецким хозяином.

– И правда, недостойны. Жаль, что вы не поляк.

– Ja, schade! [54] – воскликнул Франк, разразившись веселым смехом, подхваченным всеми сидящими за столом. Франк резко оборвал смех и указал обеими руками на себя:

– Поляк! Да посмотрите на меня: разве я поляк? Неужели я похож на поляка?

– Вы католик, не правда ли?

– Да, – ответил Франк, несколько озадаченный, – я – немец из Франконии.

54

Да, жаль! (нем.)

– Следовательно, католик, – сказал я.

– Да, но католик немецкий.

– Значит, что-то общее с поляками у вас есть. Католики все равны между собой. Будучи добрым католиком, вы должны считать себя равным полякам.

– Да, я католик, – сказал Франк, – и добрый католик. А вы считаете, этого достаточно? Мои сотрудники тоже католики. Все выходцы из старой Австрии. Вы думаете, достаточно быть католиком, чтобы править поляками? Вы просто не имеете представления, насколько тяжело править католиками.

– Мне никогда не доводилось править католиками, – сказал я, улыбаясь.

– Ну, так смотрите в оба! Тем паче, – сказал Франк, склонившись над столом и понизив таинственно голос, – тем паче что в Польше на каждом шагу приходится считаться с Ватиканом. За спиной каждого поляка знаете кто стоит?

– Польский ксендз, – ответил я.

– Нет, – сказал Франк, – за каждым поляком – Папа. Святейший отец собственной персоной.

– Должно быть, не очень это весело, – заметил я.

– Как правда и то, что за мной стоит Гитлер. Но это разные вещи.

– Конечно, еще бы, – сказал я.

– А за каждым итальянцем тоже стоит Папа? – спросил меня Франк.

– Итальянцы, – ответил я, – никого не желают иметь за своей спиной.

– Ach so! – воскликнул Франк и рассмеялся. – Ach so!

– Sie sind ein enfant terrible! – ласково произнесла немецкая королева Польши.

– Иногда я задаюсь вопросом, – вступил опять Франк, – как удается Муссолини жить в согласии с Папой?

– Между Папой и Муссолини, – сказал я, – вначале тоже были серьезные разногласия. Оба живут в одном городе, оба претендуют на непогрешимость: трения были неизбежны. Но потом они пришли к соглашению, и сейчас дела идут ко всеобщему удовольствию. Когда рождается итальянец, Муссолини берет его под свою опеку: вначале отправляет его

в детский сад, потом в школу, позже обучает ремеслу, соответственно, записывает его в фашистскую партию и до двадцатилетнего возраста определяет на работу. В двадцать лет призывает под ружье, два года держит в казарме, потом увольняет из армии, опять отправляет на работу, по достижении совершеннолетия дает ему жену: если родятся дети, повторяет с сыновьями тот же, что проделал с отцом. Когда отец стареет, не может работать и становится ни к чему не пригодным, дуче отправляет его домой, дает пенсию и ждет его смерти. Наконец, когда он умирает, Муссолини передает его Папе, чтобы тот делал с ним все, что ему заблагорассудится. Немецкий король Польши всплеснул руками, покраснел, побагровел, задыхаясь от смеха, все сотрапезники тоже всплеснули руками и воскликнули: «Ach wunderbar [55] ! Wunderbar!» Тогда Франк, отхлебнув большой глоток вина, сказал еще дрожащим от волнения голосом:

55

Удивительно! (нем.)

– Ох, эти итальянцы! Какой политический гений! Какое чувство справедливости! Жаль, – добавил он, вытирая пот, – что не все немцы католики. Вопрос религии в Германии значительно упростился бы: после смерти мы отдавали бы католиков Папе. Но как быть с протестантами, кому их отдавать?

– Это та проблема, – сказал я, – которую Гитлер должен бы решить уже давно.

– Вы знакомы с Гитлером лично? – спросил Франк.

– Нет, никогда не имел такой чести, – ответил я. – Я видел его только однажды, в Берлине на похоронах Тодта. Я был в толпе на тротуаре.

– И какое впечатление он на вас произвел? – спросил Франк, ожидая ответа с явным любопытством.

– Мне показалось, что он не знал, кому передать прах Тодта.

Новый взрыв смеха заглушил мои слова.

– Могу заверить вас, – сказал Франк, – Гитлер давно решил этот вопрос, nicht war [56] ? – и повернулся к сотрапезникам.

– Ja, ja, nat"urlich! – воскликнули все.

– Гитлер – высший человек. Вы тоже считаете, что он – высшее существо?

Поскольку я колебался, он внимательно посмотрел на меня и сказал с любезной улыбкой:

56

Не правда ли? (нем.)

– Мне хотелось бы знать ваше мнение о Гитлере.

– Он – почти человек, – ответил я.

– Что?

– Почти человек, хочу я сказать, он, собственно, не настоящий человек.

– Ach so! – сказал Франк. – Вы хотите сказать, он Uebermensch [57] ? Да, Гитлер, по сути, не просто человек. Он – Сверхчеловек.

– Герр Малапарте, – вступил в разговор один из сидевших в конце стола, – написал в одной из книг, что Гитлер – женщина.

57

Сверхчеловек (нем.).

Это был начальник гестапо польского генерал-губернаторства, человек Гиммлера. Его холодный печальный и мягкий голос звучал как будто издалека. Я поднял взгляд, но мне не хватило мужества посмотреть на него. Его холодный, печальный и мягкий голос, голос издалека, заставил чуть сильнее биться мое сердце.

– Именно так, – сказал я после секундной паузы. – Гитлер – женщина.

– Женщина? – воскликнул Франк, вперив в меня полный беспокойного удивления взгляд.

Все молчали и смотрели на меня.