Капойо
Шрифт:
Милый, мой милый, родной, сердце моё ты забрал... Аяна закрыла глаза, и короткими фразами в три звука кемандже плакала о её пути, который должен был закончиться, но всё тянулся и тянулся, бесконечно.
Но мелодия не была бесконечной. Она повисла над столами, как дым благовоний Фадо, как рассветный осенний туман долины Фно, и постепенно растворилась в вечерней дымке. Аяна подняла наконец голову, резко встала, прошелестев подолом, и ушла, подхватив плащ и гребень и даже не заглянув в кружку, которую Кайзе выставил на стойку. Она даже не могла вспомнить, бросали
Её провожали молчанием. В комнате запоздало всплыло воспоминание о деньгах, но сил не было. Она отдала свою душу этой песне.
Она убрала кемандже и легла рядом с Киматом, обнимая его. Сыну будет больше двух лет, когда Конда вернётся. Когда он вернётся.
Тёмная пепельно-серая вязь арнайских букв, стекающих по плечам и спине. «Мирное ткачество да прославлено будет, стремись к свету и добру, и да услышь других и говори с ними на своём пути». Она медленно читала слова, выбитые под его кожей, ведя по пепельным буквам кончиками пальцев, а он поправлял её, смеялся от щекотки или блаженно потягивался. Потом он перевернулся на спину и смотрел ей в глаза, и зрачки были как две бездонные пропасти во мгле.
Аяна открыла глаза. Было совсем рано, но тут и светало тоже рано. Она обхватила себя за плечи и сидела, слушая храп Кадиара и Харвилла и тихое сопение остальных.
Она оделась и спустилась к колодцу. Во дворе было пусто. Ташта дремал в небольшом стойле. Аяна походила туда-сюда, рассматривая каменную кладку стен и брусчатку двора, но сон не возвращался, казалось, наоборот, только отступил.
– Можно мне ачте, пожалуйста, – попросила она у служанки, которая протирала посуду несвежей серой тряпицей, стоя у больших открытых полок.
– О, ондео! – обрадовалась та, и Аяна вспомнила, что нужно смыть краску с волос. – Ты вчера забыла выручку. На.
Она нырнула пол стойку и звякнула ключом, потом выпрямилась, ставя перед Аяной кружку с грошами и медяками.
Они обе вытянули шеи, склоняясь над кружкой.
– Тут серебряный, – сказала служанка удивлённо, когда Аяна сосчитала монетки, двигая их пальцем. – Ничего себе.
Аяна погрызла нижнюю губу, ссыпая всё в кошель на поясе.
– Этого всё равно мало.
– Для чего мало?
– Для жизни. У вас тут всё очень дорого. Я проезжала места, где две миски каши стоили грош. У вас одна миска стоит десять. Я не знаю, что мне делать. Мне некуда идти, а дорогу я больше не выдержу, – сказала Аяна, опуская голову на руки. – Мне нужно продержаться до декабря. Мне нужна работа. Как ты нашла работу? – резко подняла она голову.
– Владелец двора – мой попечитель. Дальний родственник.
– Мне нужна работа.
Аяна медленно выдохнула, надувая щёки, и нахмурилась, оперевшись подбородком на ладонь. Служанка сняла заварник с огня и залила кипятком несколько листочков ачте.
– Это тоже десять грошей?
Служанка помотала головой и подняла два пальца. Аяна удручённо покивала.
– Вот об этом я и говорю. Стакан кипятка за два гроша.
– Там не только кипяток. Там ачте. Ачте дорогой.
– Этот ачте дорогой? Неудачная шутка.
Служанка пожала
– Какой уж есть. Ты не найдёшь работу без связей, если о тебе никто не слышал. У тебя же ребёнок? Это твой такой хорошенький вчера тут бегал?
– Да.
– Ты не местная, и на хорошее жалованье не рассчитывай, тебе не отдадут всё на руки. Может, уборка какая в цеху попадётся. На полях тоже не привередничают в выборе рабочих рук. Но тебе не будет хватать и на еду, и на жилье, и на девушку, чтобы смотрела за ребенком. Потом, конечно, через несколько месяцев, если будешь хорошо работать, начнут платить побольше. Я бы с таким лицом, как у тебя, попробовала лучше выйти замуж. Хотя, опять же, ребёнок... С чужим ребёнком ты вряд ли будешь кому-то нужна. Только кому-то совсем неразборчивому, из совсем небогатых севас.
Аяна недоверчиво сморщилась.
– В каком смысле вряд ли нужна?
– Ну, чужой ребёнок. Ты что? Перед мужчиной будет бегать живое свидетельство того, что его женщина была осквернена другим. Какой мужчина это вынесет? Это ужасный позор.
Аяна зажмурилась.
– Понятно. Понятно. Ладно.
Она потянулась к кошельку на поясе. Этот разговор злил её. Даже Тави, уроженца Фадо, этого подонка, не останавливало то, что у неё на руках был семимесячный Кимат, когда он ею заинтересовался и запер в той красивой тюрьме. А как же вдовы, о которых говорил Верделл? Они тоже... осквернённые женщины?
– Неужели у тебя тут совсем нет никаких знакомых или друзей? – спросила служанка.
Пальцы Аяны скользнули мимо кошелька. Рукоять ножа. Она вздрогнула.
Верделл.
Она встала.
– Ты знаешь... хлебную лавку Иллиры?
– Нет. Кто это?
Аяна на несколько мгновений задержала дыхание. Она достала два гроша, положила их на стойку, выпила последние глотки дурного безвкусного ачте и резко поставила кружку.
– Неважно. Спасибо тебе. Ты мне очень помогла.
– Обращайся, – усмехнулась служанка.
Верделл говорил, что его мать работает в хлебной лавке. Её имя показалось ей очень мелодичным, и она запомнила. Иллира. И владелец лавки... Ос... как же его там... Озеф!
Она шла, схватив себя за переносицу. Безусловно, они не друзья, они даже не знакомы. Но, по крайней мере, она продвинется в поисках хотя бы одного из этой троицы, разбежавшейся от неё так же, как разбегались буквы в рукописях Харвилла по вечерам, когда она на лесенке фургона в неверном сумеречном свете учила роль кирьи Лаис. Возможно, вместе с матерью Верделла они хотя бы смогут начать разыскивать его.
4. Таких тут нет
Она зашла в комнату и села на матрас возле спящего Кимата. Кимо, Кимате, первенец любимый. Опять тебе сидеть с Чамэ.
Аяна дождалась, пока Чамэ проснётся.
– Чамэ, ты можешь посидеть с Киматом, пока я хожу по делам?
– Ты как вчера? На пару часов – и до самого вечера?
– Мне нужно найти одного человека в городе. Я пройдусь по улицам, поспрашиваю.
Анкэ, которая тоже проснулась и сидела, зевая, уставилась на неё с недоумением.