Капкан
Шрифт:
Он привык к тому, что индейцев называют «суровыми и молчаливыми». Как знать? Индейцам-кри, во всяком случае, молчаливость была столь же свойственна, как отвращение к виски. Правда, сидя на веслах, они еще умели помалкивать; правда и то, что благословенный рокот мотора заглушал их болтовню. Но когда шли под парусами в тишине и Ральф совсем было настраивался на то, чтобы упиваться красотою, отрешившись от своей постылой застенчивости и робости, тут его проводники, один — на носу, другой — на корме, принимались тарахтеть, словно прачки, хихикать, точно школьницы, и обмениваться остротами с экипажем флагманской лодки.
Частично, как он мог заключить по их ржанию, эта несносная и нескончаемая
Из озера Уоррик вошли в широкую Мэнтрап-Ривер и двинулись по направлению к Озеру Грез, где рассчитывали пополнить свои запасы провианта и горючего: на Озере Грез была расположена фактория Мэнтрап — поселок с лавкой общества «Братья Ревийон», скупочным пунктом «Компании Гудзонова Залива», торговым заве* дением купца по имени Джо Истер и несметным населением: человек двенадцать белых и — в летнее время, когда трапперы бездельничают, отдыхая от зимних трудов, — пять-шесть десятков индейцев.
Ральф окреп. Он был способен спать на земле так же сладко, как на перине, он с аппетитом уплетал свиную грудинку и только самую малость опасался парусных прогулок и порогов. Уже раз шесть индейцы крутыми зигзагами проводили его суденышко через кипящие пороги, и он не пугался больше при виде стремительно летящих на лодку утесов.
А вот Э. Вэссона Вудбери он больше выносить не мог.
От суетливой деловитости Вудбери перешел к мелочным придиркам. Критические замечания сыпались на Ральфа градом: и снаряжение не то, и удочку закидывает не так, и слишком помалу таскает на себе во время пеших переходов, и спальный мешок не умеет как следует затянуть ремнем, и отлынивает от купания в ледяной воде. Можно было подумать, что Ральф — мальчишка-рассыльный из его конторы, и нерадивый к тому же. Как в дурном настроении, так и в самом радужном Вудбери почитал излишним сдерживаться. Терпеть его шуточки было так же трудно, как и припадки ярости, а выслушивать их приходилось немало — ив палатке, и за едой, и пока удили с одной лодки. Когда на Вудбери нападал фривольный стих, он громогласно рассказывал скабрезные анекдоты, смакуя каждое непристойное слово. Но страшней всего были утренние легкие шутки натощак.
Не успевал Ральф сполоснуть себе глаза спросонья, не успевал подкрепиться хотя бы глотком кофе перед первой очередью острот, как Вудбери уже обрушивал на него всю мощь своей ужасающей веселости.
— До вечера собрался почивать? — радовался он, тыча спящего Ральфа в бок. — Не знаю, как насчет чего другого, а в смысле поспать — ты мастер. Ха-ха-ха! (Только никаким «ха» этого звука не передашь: это было нечто куда более клохчущее, самодовольное и возмутительное.)
Когда взлохмаченные, в измятых рубашках, они спускались к воде умываться, Вудбери, шаловливо брызгаясь, взвизгивал:
— Еще тебя водичкой покропить, лапочка, будешь точь-в-точь как утонувшая крыса… Никак наш сюмпумпунчик сегодня не с той ножки поднялся?
За чаем он изощрялся по поводу нечетного ломтя грудинки:
— Ничего, ничего, Ральфи, я не в счет. Кушай себе на здоровье все до крошки. Я ведь и воздухом буду сыт!
А когда Ральф заговаривал о чем-либо более содержательном, чем акции, чулочный бизнес, гольф или моторы, Вудбери квакал:
— Ба-альшой ты, брат, любитель пофилософствовать! Какой профессор пропадает в человеке! А ну, выдай-ка нам доклад об эволюции!
Да, он был
Нельзя сказать, чтобы Ральф держался совсем безответно. Время от времени он огрызался на Вудбери, но чаще усилием воли заставлял себя все сносить: и неприязнь и остроты. В этой новой жизни, так властно поглотившей его, почти исчез прежний Ральф Прескотт, независимый и твердый, который никогда не потерпел бы грубого слова в зале суда. Здесь, среди этих безмолвных озер и говорливых индейцев, он всем и во всем уступал: в умении ловить рыбу и вести байдарку, разжечь костер на привале или тащить груз во время пеших переходов. Все было непривычно для него, и эти чуждые ему условия убедительнее всяких издевок Вудбери подчеркивали его полнейшую никчемность так убедительно, что ему теперь и вообразить было трудно, как это Ральфа Прескотта кто-то где-то еще может уважать.
Он словно утратил на время собственное лицо. Он стал рабом индейцев, рабом Вудбери, с коротенькими мыслями, бедными чувствами и лишь тупым сознанием собственной глупости; неприметной букашкой, которая ползает в краю исполинских озер под сенью сомкнувшихся вокруг лесов.
И лишь минутами, стряхнув с себя оцепенение, он молча гадал, сколько же можно выносить эту муштру, надолго ли его еще хватит.
Глава VII
В тот день они дольше обычного шли без остановок, высматривая подходящую площадку для бивака, и под вечер поравнялись с пешей тропой в обход Порога Военных Барабанов — самой опасной стремнины на Мэнтрап — Ривер. Издалека доносился грохот воды, и эти неутихающие раскаты бередили усталые нервы.
Путь волоком начинался на пологом глинистом берегу, вытоптанном и изрытом множеством ног: сюда приставали все лодки. Явно неудачное место для привала, но Вудбери с сердцем буркнул:
— Все равно станем здесь. А то переправлять вещи, плыть дальше… Все слишком устали.
Сумерки были хмурые, унылые, в свежем воздухе пахло влагой. Лодки одна за другой уткнулись носами в осененный тополями берег. Ральф одеревенел, сидя на тюке со своей постелью. Стрекот мотора умолк, и в ушах, несмотря на глухое, недовольное рокотанье порога, стояла ватная тишина. Индейцы молча, понуро высадились, нехотя перетаскали на сушу вещи, вытащили лодки на ослизлый берег, перевернули вверх днищами, поставили палатки, развели костер. За ужином никто не проронил ни слова. Грудинка подгорела. Мокрая глина так и липла к обуви, к закоченевшим рукам.
Забрались под одеяла — по-прежнему в полном молчании.
Ральфа уже совсем сморил сон, когда Вудбери вдруг разворчался:
— Не знаю, как вдолбить человеку, чтобы не разбрасывал свое барахло по всей палатке. Неужели трудно запомнить? Вот, полюбуйся — твои сапоги у меня под спальным мешком. Теряй на здоровье, если хочешь, хоть босиком ходи на своих холеных ножках, но надо же хоть в чем-то считаться с другими!
Ральф шумно втянул воздух, готовясь сказать резкость, но стиснул зубы и смолчал.
Разбудил его ожесточенный стук дождя по палатке. Он потянулся за своими часами со светящимся циферблатом и обнаружил, что нижнее полотнище промокло насквозь. Вода потоками неслась на них со склона, заливая палатку. Но что было делать? Лучшего места для стоянки, возможно, не сыщешь и за многие мили, тем более, что от туч вокруг темно, хоть глаз выколи.
Полчаса спустя Вудбери соизволил разбудить его, чтобы сообщить, что идет дождь.
В пять утра вылезли из палатки в дождевиках, проглотили по чашке горького кофе, пожевали мокрой свинины. Нервы у обоих плясали, но Ральф постарался — как ему казалось, успешно — говорить уравновешенно и миролюбиво: