Капитан
Шрифт:
— Постой, постой, Олег Фролович, мне моряки как-то говорили, что Тойменов, несмотря на свои сто пятьдесят сантиметров, отличился в учебном отряде меткой стрельбой. Вот к давай посадим его на пулемет вместо Вайнера, который гири любит.
Асеев скривился от «пулемета», но поправлять не стал — что со «студента» возьмешь? — заменил фамилии, захлопнул журнал и ушел. Мог ли он подозревать, что через десять дней матрос Тойменов на зачетных стрельбах перекроет все нормативы БЧ-2?!
Составляю
— Товарищ лейтенант, молоко свернулось! Прикажите Бобровскому выдать еще, иначе к обеду не успеем.
Сегодня на обед должен быть молочный суп на сгущенном молоке — самое любимое у моряков блюдо в тропиках.
— Почему свернулось?
— Говорят, чуть подкисло, заложили в котел, стали варить, а оно свернулось…
Не очень верится в то, что оно могло «подкиснуть».
— Пошли!
На камбузе собрались почти все коки, едва ли не впервые за весь поход. Приказал всем, кроме вахтенных и Сверчкова, покинуть камбуз. Возле котла сокрушенно топтался Федоров — его вахта.
Вызвал Бобровского, приказал выдать еще сгущенки, тот, естественно, напустился на Кононовича и коков: «Вымогатели, продукты только портить умеете! На жаре передержали, потому и свернулось! Это вам не в «Праге» груши околачивать. Здесь работать надо! И соображать!»
Бобровский почему-то был уверен, что в московских ресторанах не может быть нормальных поваров — слишком большой город, чтобы всех вкусно накормить. И он всегда старался уколоть этим Федорова.
Я посмотрел на Федорова и тихо спросил:
— Почему?
Кок долго мялся, не отвечал. Потом стащил с головы колпак и, переминаясь с ноги на ногу, еле слышно произнес:
— Моя вина, товарищ лейтенант… Котел плохо промыт был, а я не проверил, поэтому и свернулось…
Я отвел взгляд. На Федорова было жалко смотреть, он походил на неожиданно промокшего воробья. Мокрый халат плотно облегал его ладную маленькую фигурку, нос как-то опустился, уголки губ упали вниз, и, казалось, еще мгновенье — и он зарыдает.
— К обеду успеете приготовить по новой?
— Конечно! — разом выдохнули и Федоров и Сверчков.
— Тогда вперед!
Команда непостижимым образом узнала о случившемся, и во время обеда, обходя кубрики, я то и дело слышал: «А это правда, что суп два раза варили?»
— Правда!
— Видно, поэтому так вкусно!
На корабле, в длительном походе, у каждого моряка — от матроса до флагмана — есть потаенное место, куда он забирается, когда хочет побыть один — написать письмо, почитать книгу, заняться любимым делом или просто помечтать.
У одних это уголок надстройки или кубрика, у других каюта или верстак в мастерской, у третьих библиотека или боевой пост, у четвертых гирокомпас или румпельное отделение,
У Сергеева таким местом стала… хлебопекарня.
Однажды в начале похода он зашел сюда проверить, как идут дела, и поразился резкому отличию помещения от всего остального на корабле.
Свежевыкрашенные в светло-желтый цвет переборки и серебристый цвет печи и подволока успокаивали, кафель палубы приятно отдавал теплом.
Рядом за переборками и под палубой текла другая жизнь: проворачивались и осматривались механизмы и машины, предназначенные для военных действий. Сменялись вахты, фиксировались в вахтенном журнале координаты, обнаруженные «цели», маяки.
А здесь работали машины и механизмы для поддержания жизни. Тихо гудели электродвигатели, скоро и неутомимо, как у снегоуборочных машин, загребали лопасти тестомесильных агрегатов, сначала с шуршанием муки и журчаньем воды, потом со вздыхающими интонациями приготовляемого теста.
Медленно крутящиеся дежи [1] матово поблескивали нержавеющими боками.
Пахло мукой, растительным маслом и еще чем-то неуловимым, очень домашним. Было уютно и покойно. Сергеев задержался и стал наблюдать, что будет дальше.
Когда замес был готов, хлебопек — старший матрос Тарасов приступил к заполнению форм: ребром ладони отделял кусок теста, несколько раз перебрасывал с руки на руку, придавая нужную форму, и мягким броском отправлял в форму, уже обмазанную растительным маслом.
1
Дежа — емкость, в которой квасят и месят тесто на хлеб.
Хлебные формы, на одну треть заполненные тестом, черным забором выстраивались на столе между печами. В любое время года в хлебопекарне было тепло — хлеб должен «подойти».
С того дня лейтенант Сергеев стал часто приходить в хлебопекарню, сначала якобы с проверкой, а потом уже просто так. Заходя, снимал тапочки и босыми ногами, предварительно помыв руки над раковиной у двери, с удовольствием прохаживался по теплому кафелю, спрашивал, как дела, и устраивался в кресле у стола. Хлебопек не мешал, тоже занимался своими делами.
Заложив тесто в формы и установив их на столе, Тарасов или его коллега Иванов мыли дежи, стол для приемки хлеба, наводили порядок… да мало ли дел у хорошего матроса на своем заведовании.
Сергеев тоже не терял время — писал, считал, читал. Хлеб тем временем подходил, дорастал до уровня форм. Отправив его в печь, хлебопеку можно было и отдохнуть.
А позже наступал самый ответственный момент — хлебопек во всем белом и даже в белых рукавицах открывал дверцы печей и доставал формы, аккуратно переворачивал к вынимал хлеб.