Капитан "Старой черепахи"
Шрифт:
до пояса.
Выбравшись на берег, Пискун начал поспешно разуваться. Пока он стаскивал подбитые мехом сапоги, ватные брюки успели так затвердеть, будто были из жести.
Огонь, только огонь мог спасти его! Повернувшись к онемевшему от испуга Ремиге, Пискун сказал, стуча зубами:
— Разведите костер!..
— Вы... Нас обнаружат, — обомлел Ремига.
— Разжигайте... Останусь без ног...
Пискун разорвал тюк, достал сухие носки, с трудом сгибая пальцы, натянул носки на ноги. Запасных брюк и сапог не было. Без огня он погибнет. Только огонь может
Пискун прохрипел:
— Вам говорят...
Ветер дул в лощине с ровной настойчивостью, пронизывал. Пискун поглядел на подбитые мехом сапоги Ремиги:
— Боитесь костра — отдайте мне сапоги... На время.
Ремига молчал.
— Да что же вы, не понимаете? Без меня пропадете...
Пискуна трясло все сильнее и сильнее, и он не ощущал уже ног.
Нет, Ремига добровольно не отдаст сапог. Сейчас Пискун — обуза, от которой Ремига постарается поскорее избавиться. Наверное, Ремига уже придумал, как это сделать. Не зря же он служил в гестапо, комендантствовал в концлагере для советских военнопленных, где Пискун был его помощником...
«Отдать сапоги?..» Ремига только зло усмехнулся. Раздумывать некогда! Теперь осталось одно — бежать обратно через границу. И зачем он, Ремига, не сделал этого час назад? Ведь думал же, идиот, об этом, думал...
Ремига скинул с плеч тюк, распорол ножом мешковину, схватил несколько плиток шоколада, пачку галет, запасную флягу с коньяком, рассовал по карманам.
Пискун все понял. «Нет, не уйдешь!..» Он сунул руку в карман и вытащил пистолет...
Бывают же такие совпадения: негаданная беда подстерегла в эту ночь и Тараса Квитко с Кириллом Прокофьевым.
Авария на линии оказалась куда серьезнее, чем предполагал Кирилл. Он думал, что всего лишь где-нибудь оборвались обледеневшие, провисшие от тяжести провода, а выяснилось, что гололед и ветер не только порвали и перепутали провода, но и повалили два столба, те самые два столба, что стояли по краям пересекающего просеку оврага.
Кирилл сразу узнал этот приметный овраг: на дне его моховое болото. Именно здесь пограничники подстрелили прошлым летом лакомившегося брусникой медведя.
Кирилл предупредил Тараса, чтобы тот был поосторожнее, и они полезли по крутизне вниз, держась за провода, как моряки держатся за протянутые вдоль палубы штормовые леера.
На счастье обрыв обнаружился неподалеку от склона. Они сравнительно быстро распутали провода, нарастили и соединили их.
— Полетели телеграммы! — ухмыльнулся Кирилл.
Тарас промолчал. Он промерз, руки закоченели. Пурга утихла, но заметно похолодало. А впереди еще добрых два часа обратного пути...
Установить поваленные телеграфные столбы двоим было явно не под силу. И все же, поразмыслив, Кирилл нашел выход: они срубили две осинки, приподняли ими верхушки столбов и подсунули под них рогатки — только бы провода не лежали на снегу.
— Завтра рабочие устроят все, как надо, —сказал Кирилл, когда они возвращались с северного склона оврага.
Сказал и вдруг,
Тарас не сразу сообразил, что Прокофьев угодил в скрытую сугробом трясину, и, сбросив с плеч инструмент, кинулся к товарищу.
— Не подходи! — остановил Кирилл.
Тогда Тарас схватил лопату и начал разгребать сугроб.
— Сдурел «фасоль»?! — почти зло крикнул Кирилл. — Подай лопату мне и тяни...
Ухватившись за конец лопаты, он спокойно добавил:
— Помаленьку...
Под ногами у перепуганного Тараса все колебалось, он чувствовал, что сам того гляди провалится в трясину, но все же, весь напружась, вытянул на снег товарища.
Валенки у Кирилла насквозь промокли; он поспешно скинул их, размотал портянки, стянул с ног шерстяные носки.
Луна выглянула из-за зубчатой стены леса, и в свете ее Тарас увидел на лице Кирилла показавшуюся странной улыбку.
— Спички мы забыли, — порывшись в карманах, сказал Кирилл. Что же делать?..
Тарас поспешно скинул валенки, расстегнув закостеневшими пальцами полушубок, стащил с шеи шарф (Олин подарок!), разорвал зубами надвое.
— Вот тебе портянки!
Кирилл шарфом обмотал ноги, всунул их в свои дымящиеся на морозе валенки, сказал тоном приказа;
— Обувайся!
— Замерзнешь, — встревожился Тарас.
— На ходу обсохну, — приплясывая, успокоил Кирилл.— Не отставай...
Они выбрались на просеку, на свои недавние следы. Там, где ветер успел намести новые гряды снега, Кирилл — он опять был первым — прорывал, протаптывал чуть ли не траншеи. Они бежали, не сбавляя темпа: только движение, быстрое, безостановочное движение могло влить в них тепло.
Временами Тарасу казалось, что они никогда не выберутся из тайги, никогда не добегут до заставы. Думы о Каменке, о родных, об Ольге, неотступно заполнявшие его голову в первые часы похода, совсем почти оставили его. Дом, семья, Оля — все это стало далеким, почти детским воспоминанием. Он бежал, тяжело дыша, с трудом переставляя ноги, механически ступая в след Прокофьева. Думалось, что, сделав еще несколько шагов, он упадет и больше уже не встанет... Его обиды на Прокофьева, на Кирилла... Какими же мелкими, никчемными представлялись они ему теперь! Какой замечательный друг Кирилл...
А ветер все дул вдоль просеки, пронизывал. Гудели телеграфные провода, по которым снова неслись телеграммы. Тарасу так хотелось, чтобы Кирилл сейчас же, немедля, узнал, что думает о нем он, Тарас. А Кирилл даже не оглянется, бежит не сбавляя темпа... Чего он это вдруг остановился?...
Кирилл предостерегающе поднял руку, на мгновение включил электрический фонарик, осветил снег. На снегу были едва видны следы.
Дозор соседней заставы, проверявший идущую вдоль границы контрольную лыжню, еще несколько часов назад обнаружил, что она кем-то пересечена. След был занесен снегом, едва заметен, но это мог быть только след врага, под покровом ночи и пурги перебравшегося через границу.