Капитан "Старой черепахи"

Линьков Лев Александрович

О, с каким наслаждением Вавилов схватил бы сейчас ланцет и вонзил его в глотку ненавистного шкипера!

Должно быть, Антос уловил злобу, сверкнувшую в глазах русского. Он махнул рукой, и матросы ушли.

— Вавилов! Ты предатель России! Зачем ты злой на свой спаситель?

— Куда я теперь годен? — Вавилов поднял за­бинтованную руку.

— Твой дело плохое! Совсем плохое! Матрос без руки — пшик! Никуда!

— Господин шкипер! Разве я затем убегал, чтобы быть матросом! Я домой хотел — на Волгу, землю пахать.

Антос усмехнулся.

— Ты поедешь на Волгу, Вавилов.

Я высажу те­бя на остров Тендра, оттуда вброд перейдешь на ма­терик.

— Там пост наш пограничный, на Тендре, я слу­жил там... Расстреляют меня.

— Сколько человек пост?

— Семеро. Маяк там налаживают.

Антос пристально посмотрел в серые, угрюмые глаза пограничника.

— О-о! Будь она проклята, — Вавилов скорчился от боли. — Будь она проклята, окаянная! Дергать начало!

— Терпение, — Антос брезгливо поморщился. — С тобой говорят о большом деле. Ты пойдешь со мной на остров Тендра!

Шкипер встал, вынул из кармана пачку сигарет, положил их перед Вавиловым и быстро вылез из кубрика.

Спустившиеся вниз матросы с удивлением увиде­ли в левой дрожащей руке Вавилова сигарету с золо­тым ободком.

— Огонька вздуйте-ка! — Он протянул им коробку. — Закуривай!..

— Олл райт! — причмокнул один из матросов и ве­село хлопнул Вавилова по плечу. — Русский солдат молодец!..

6

Восход солнца был необыкновенным. Обессилев­ший от ночного неистовства ветер прогнал с западной части неба все облака и, словно истратив при этом остатки своей недавней мощи, утих. Лишь на во­стоке виднелась гряда не по-осеннему легких обла­ков. Они медленно громоздились друг на друга, под­нимаясь двумя гигантскими башнями. Между ними и рождался день. Сначала края облаков-башен окра­сились в бледно-розовый цвет, почти тотчас превра­тившийся в светло-алый, а затем в пурпурный. Кра­ски менялись с поразительной быстротой, облака отбрасывали их на поверхность моря, которое не ус­покоилось еще и тяжело дышало, поднимая валы мертвой зыби.

В провалах между волнами вода была темно-синей, почти черной. На скатах волн чем выше, тем теплее становились тона: ярко-изумрудные краски переходили в светло-зеленые, а на гребнях волн ка­зались розовыми.

Море, всего несколько минут назад холодное и сумрачное, оживало. Багряная полоса на востоке взметнулась вверх, и из воды выплыло солнце.

Облака-башни превратились в корабли, подняли якоря и поплыли под розовыми парусами к северу. Вдогонку за ними, покачиваясь на мертвой зыби, шла «Валюта», оставляя за кормой длинный серый шлейф дыма.

Любуясь морем, Ермаков не утерпел и, забыв все обиды, стал расталкивать своего помощника, кото­рый спал тут же у штурвала.

— Погляди, красота какая! Репьев вскочил.

— Что?.. — воскликнул он.

— Красота, говорю, какая! — Андрей показал ру­кой на солнце.

— А-а! — протянул Репьев. — Восход как восход!

— Не станешь ты моряком, вовек не станешь! — вздохнул Ермаков.

— Не стану, — равнодушно согласился Репьев. — У меня и фамилия сухопутная.

— И то верно! — Андрей с досадой отвернулся. «Ну как можно не любить такую красоту!»

Он

любил море и в штиль, когда паруса висели безжизненными кусками полотна и смотрелись в ги­гантское зеленоватое зеркало; когда стаи дельфинов, блестя черной, будто лакированной шкурой, выгибая спины и резвясь, рассекали гладкую поверхность, догоняли шхуну, кувыркались, ныряли и вновь появ­лялись; когда молчаливые качурки легкими взмахами узких крыльев то поднимались высоко-высоко, почти скрываясь из глаз, то быстро падали вниз и, едва касаясь лапками воды, вылавливали маленьких крас­новатых рачков.

Он любил и тихие ночи, когда легкий бриз дул с берега и едва слышно щебетали ласточки.

Любил он шквалистые порывы ветра, которые внезапно заполняли паруса и не позволяли спать вах­тенным у шкотов.

Но больше всего Андрей любил море во время шторма, такого, как в прошлую ночь. Тут некогда зевать! Кругом бушует взбешенная вода, ветер рвет снасти и паруса, тучи задевают за гребни волн, и волны, будто стая разъяренных зверей, набрасывают­ся на судно, треплют его, сжимают, грозят утопить, уничтожить, а ты идешь навстречу стихии, борешься с ней и побеждаешь ее...

Репьев также всю жизнь прожил около моря, но не любил его. Он не любил удручающего морского однообразия, не терпел пронзительных криков чаек, пронизывающего ветра. Он не разделял восторгов Ермакова и не понимал их. Море было для него лишь огромным фронтом борьбы с врагами револю­ции, фронтом наиболее трудным, таящим массу не­ожиданностей и неприятностей, вроде шквалов, туманов, изнуряющей качки, вроде вчерашнего ноч­ного шторма, и минных полей.

И, несмотря на такое явное несходство характе­ров, Ермаков с каждым днем все больше и больше принужден был уважать Макара Фаддеевича.

Репьев прыгал в шлюпку при самой свежей вол­не, плыл к задержанной шхуне или шаланде, вска­рабкивался на борт и так искусно производил обыск, что от него не ускользали ни партия золотых часов, спрятанных где-нибудь в выдолбленной рейке под по­толком каюты, ни револьвер, незаметно брошенный нарушителями границы в ведро с водой.

Снова мельком глянув сейчас на помощника, Андрей вспомнил рассказ Кати о катакомбах. Непо­стижимо, откуда в этом человеке столько отваги? Позеленел, лица нет, едва на ногах стоит, а ночью держался молодцом. Видно, вот эта внутренняя ду­шевная сила его помощника и нравилась Кате.

— Попову давно знаешь? — неожиданно для себя спросил Андрей.

— Катю? Давно...

Репьев явно не хотел распространяться о знаком­стве с девушкой.

Андрею стало неловко, и он переменил тему раз­говора:

— Гляжу я на тебя и понять не могу: чего ты на море подался?

— Приказали — подался.

— Приказали!.. И без тебя нашлось бы, кого на «Валюту» послать. Объяснил бы Никитину: так, мол, и так, не принимает душа моря.

Макар Фаддеевич замолчал, чем-то напомнив ко­миссара батальона Козлова, вместе с которым Андрей воевал под Царицином. Тот вот так же всегда был спокоен, цеобидчив, не обращал внимания на грубые слова, будто не замечал горячности Ермакова, и, если хотел его в чем-нибудь убедить, никогда не по­вышал голоса.