Капитан Памфил
Шрифт:
Оттого ли, что капитан в течение двух недель не пробовал европейской кухни, или же оттого, что Двойная Глотка действительно обладал выдающимися способностями в том искусстве, которым он занимался в качестве любителя, но тот, кто воспользовался ужином (хоть и приготовленным не для него), нашел его превосходным и поступил соответственно. В самую блистательную минуту совершаемого раздался крик; капитан тотчас повернул голову и увидел на пороге Двойную Глотку, бледного, потрясенного и неподвижного: он принял капитана Памфила
— Ну, шалопай, — не отрываясь от еды, сказал капитан, — что ты там делаешь? Разве ты не видишь, что я умираю от жажды? Скорее наливай!
У Двойной Глотки задрожали колени и застучали зубы.
— Кому говорю? — продолжал капитан, протягивая стакан. — Ну, что, решимся, наконец?
Двойная Глотка приблизился с таким нежеланием, как будто шел на виселицу, и попытался исполнить приказание, но от страха половину вина налил в стакан, половину расплескал. Капитан сделал вид, что не замечает его неловкости и поднес стакан к губам. Затем, попробовав содержимое, щелкнул языком.
— Черт возьми! — сказал он. — Кажется, ты знаешь в этом толк. Скажите-ка мне, где вы взяли это вино, господин виночерпий?
— Но… — отвечал крайне испуганный Двойная Глотка, — в третьей бочке слева.
— А! Бордо-лаффит. Ты любишь бордо-лаффит?.. Я спрашиваю, любишь ли ты бордо-лаффит? Ответь же, наконец!
— Конечно, — ответил Двойная Глотка. — Конечно, капитан… Только…
— Только оно не переносит воды, не так ли? Что ж, пей его неразбавленным, сынок.
Он взял флягу из рук Двойной Глотки, налил второй стакан вина и протянул его юнге. Двойная Глотка взял стакан, еще мгновение поколебался, затем, приняв отчаянное решение, произнес:
— За ваше здоровье, капитан!
И он выпил полный стакан, не сводя глаз с того, кто налил его; действие бодрящего средства было мгновенным: Двойная Глотка немного успокоился.
— Ну вот, — сказал капитан, от внимания которого не ускользнуло улучшение, происшедшее в физическом и моральном состоянии Двойной Глотки. — Теперь, когда мне известна твоя склонность к треске под соусом метрдотель и предпочтение, отдаваемое бордо-лаффиту, поговорим немного о наших делишках. Что произошло с тех пор, как я покинул судно?
— Да вот, капитан, они назначили Поликара на ваше место.
— Смотри-ка!
— Потом они решили плыть в Филадельфию, вместо того чтобы вернуться прямо в Марсель, и продать там половину груза.
— Я об этом догадывался.
— Так что они его продали и вот уже три дня проедают все, что не могут пропить, и пропивают все, что не могут проесть.
— Да, да, — подтвердил капитан, — я видел их за работой.
— Это все, капитан.
— Черт возьми! Мне кажется, этого вполне достаточно. И когда они должны отплыть?
— Завтра.
—
— Да, капитан.
— Вкусное мясо?
— Тоже.
— Хорошую птицу?
— По-прежнему.
— А добрый бордо-лаффит?
— До смерти!
— Так вот, Двойная Глотка, друг мой, я назначаю тебя старшим коком «Роксоланы» с твердым жалованьем сто экю в год и двадцатой частью добычи.
— Правда? — переспросил Двойная Глотка. — Ей-Богу, в самом деле?
— Честное слово.
— Договорились, я согласен; и что я должен за это сделать?
— Ты должен молчать.
— Это легко.
— Никому не говорить, что я не умер.
— Хорошо!
— И, в случае если они завтра не выйдут в море, принести мне туда, где я спрячусь, немного этой славной трески и этого превосходного лаффита.
— Чудесно! А где вы спрячетесь, капитан?
— В констапельской, чтобы я мог всех вас взорвать, если дела пойдут не по-моему.
— Хорошо, капитан, постараюсь не слишком вызывать ваше недовольство.
— Значит, решено?
— Да, капитан.
— И ты станешь приносить мне два раза в день бордо и треску?
— Да, капитан.
— Тогда до свидания.
— До свидания, капитан! Доброй ночи, капитан! Спите спокойно, капитан!
Эти пожелания были излишними: наш достойный моряк, несмотря на свою выносливость, с ног валился от усталости, так что он едва успел войти в констапельскую и закрыть дверь изнутри, едва успел устроить себе нечто вроде постели между двумя бочками и подкатить под голову бочонок вместо подушки, как заснул глубоким сном, словно и не был вынужден на короткое время покинуть свое судно при известных нам обстоятельствах; капитан проспал двенадцать часов крепким и беспробудным сном.
Проснувшись, он по движению «Роксоланы» почувствовал, что она идет; действительно, пока он спал, судно снялось с якоря и спускалось к морю, не подозревая об увеличении команды на борту. Среди шума и беспорядка, какие всегда сопровождают отплытие, капитан расслышал, как кто-то скребется в дверь его тайного убежища: это Двойная Глотка принес ему его рацион.
— Ну, что ж, сынок, — сказал капитан, — стало быть, мы отправились в путь?
— Как видите, двигаемся.
— И куда мы идем?
— В Нант.
— И где мы находимся?
— На высоте острова Риди.
— Хорошо! Они все на борту?
— Да, все.
— Больше никого не завербовали?
— Только медведя.
— Хорошо! Когда выйдем в море?
— Сегодня вечером: нам помогают бриз и течение, а у Бомбей-Хука нас подхватит отлив.
— Хорошо! Который теперь час?
— Десять.
— Я очень доволен твоей сообразительностью и аккуратностью и увеличиваю твое жалованье на сто ливров.