Капитан флагмана
Шрифт:
Галина отрицательно покачала головой.
– Нет, она бы еще долго мучилась. Конечно, если бы не оставить без помощи… Но мы всегда выводили ее из этого состояния. Она бы еще долго мучилась.
– Как долго?
В ответ она снова только пожала плечами. Эта манера недоуменно пожимать плечами, которая вначале даже тронула Будалова своей непосредственностью, сейчас уже раздражала.
– Вы сказали долго. Как долго?
– Не знаю, – наклонив голову и глядя в пол, ответила она. – Может быть, несколько часов, несколько дней, а может быть, и несколько месяцев. Мне казалось, этому конца не будет.
– Чему «этому»?
– Страданиям.
– Скажите,
Галина вскинула голову, как тогда, когда он произнес впервые слово «убийство». На лице ее появилось выражение гневного протеста, словно ее ударили хлыстом.
– Как вы можете?.. Если была бы хоть малейшая надежда… Она была обречена на страдания, от которых избавить могла только смерть.
– Значит, вы утверждаете все же, что убили ее? – сухо спросил Будалов.
«Как разъяснить ему, – подумала Галина. – Почему он не хочет понять?»
«Значит, вы утверждаете все же, что убили ее?» Она представила себе, как восприняла бы эти слова, если бы они прозвучали из уст какого-нибудь героя кинофильма. «Значит, вы утверждаете все же, что убили ее?» Неужели она должна отвечать на такие вопросы?
– Если вам угодно называть это убийством, пожалуйста.
– А как вы назовете? – спросил Будалов. – Каждый поступок имеет свое название. То, что вы сделали, называется убийством.
– Я избавила ее от страданий, – она произнесла эти слова, глядя не на него, а куда-то в окно. Ему виден был ее профиль – прямой, правильной формы нос и ресницы, длинные, чуть изогнутые кверху, такие обычно рисуют киноактрисам на рекламах. Когда встречаешь в жизни такие ресницы, всегда почему-то удивляешься. Такие обычно подклеивают себе легкомысленные девчонки, чтобы казаться красивее. А вот ей не надо подклеивать.
– Скажите, чему вас учили в институте? – спросил он после долгой паузы.
Этот вопрос заставил ее повернуться к нему. И опять она почувствовала растерянность. «У этого человека удивительная способность ошарашивать вопросами».
– Нас обучали многому. И физике, и химии, анатомии и физиологии… Потом нас учили распознавать болезни и лечить их.
– Вот видите, вас учили распознавать болезни и лечить их. Понимаете, ле-чить. – Он сделал ударение на последнем слове.
– Нас еще учили, что медицина не всемогуща, что есть болезни, против которых мы бессильны. И еще нас учили, – продолжала она, уже не спуская глаз с Будалова, – распознавать страдания – не только боль, а и то, что ее сопровождает – смятение, безысходную тоску и страх. Они порой невероятны, эти страдания. Перед ними бледнеют даже изощренные пытки средневековых инквизиторов и все, что творили в застенках своих лагерей смерти фашисты.
«Вот теперь, кажется, она очнулась немного, – подумал Будалов. – Она стала наступать. Это хорошо. Самое главное – вывести ее из оцепенения. Теперь можно попытаться поговорить с нею более откровенно. Черт возьми, мне еще никогда, никому так не хотелось помочь, как ей!»
– Если бы вы не сказали о том, что сделали, можно было бы узнать истинную причину смерти? – спросил он.
– Я не думала об этом.
– Подумайте сейчас.
– Конечно, если бы возникло подозрение и сделали анализы крови, то обнаружили бы токсичную дозу наркотала. За такое короткое время даже нормальная доза вряд ли всосется, а та, которую я впрыснула… Но, чтобы выявить наркотал, нужно произвести
– Зачем же вам понадобилось говорить о том, что вы сотворили? – спросил он резко, решив, что сейчас надо говорить без обиняков. – Задумали оборвать страдания, оборвали – и все. Неужели вы не знали, что вокруг этого подымется? Зачем вам понадобилось рассказывать обо всем? Или это бравада?
– Не знаю, поймете ли вы, – произнесла она. – Я очень любила свою мать. Понимаете – очень! А она учила меня никогда не лгать. И вот я не хочу лгать. И, простите, зачем вы так долго допрашиваете меня, когда все ясно?
– Кому ясно?
– Всем.
– Может быть, всем и ясно, но мне многое невдомек. Конечно, если вы устали…
– Да нет же, продолжайте. Пожалуйста, продолжайте.
– Хорошо, – согласился он. – Только у меня к вам просьба: продумывайте тщательно каждый свой ответ. Ведь у нас не простая беседа, а допрос.
– Я не испытываю никаких затруднений, – сказала она. – Спрашивайте, пожалуйста. Я ведь не протестую, я только не понимаю, зачем это нужно, когда все ясно.
– Если бы на месте вашей матери, – начал он после продолжительного молчания, – была другая женщина с таким же заболеванием, такими же страданиями, короче – полная идентичность. Вы с нею поступили бы так?
– Нет, конечно, – ответила она, задумываясь. – Нам ведь часто приходится видеть тяжелобольных, невероятно страдающих и совершенно безнадежных. И родственники иногда обращаются к нам с просьбой прекратить страдания. Некоторые даже требуют, предлагают расписки и другие гарантии того, что не будут в претензии. Но разве кому-нибудь придет в голову…
Она замолчала. Он тоже молчал, решив, что она еще не все сказала.
Она сидела, глядя прямо перед собой, перебирая концы своего тонкого шарфа. И Будалову показалось, что она и в памяти своей что-то перебирает, пытаясь найти очень важное. Вот отыскала наконец и обрадовалась, даже чуточку вперед подалась.
– Недавно у нас умерла женщина, – тихо и задумчиво произнесла она. – Опухоль пищевода. Об операции и речи быть не могло. Чтобы она не умерла от голода, ей сделали отверстие в желудке. Это называется гастростомия. Родственники по три раза на день приходили, чтобы покормить ее. Так вот сын – он слесарем работает на мотороремонтном, хороший такой парень – спрашивает: «Неужели нельзя прекратить эти муки?» Я сначала пыталась ему объяснить, а потом отругала. А он: «Вы же, говорит, врачи. У кого же искать человечности, как не у вас?» И расплакался. Знаете, каково смотреть, когда взрослый мужчина плачет, особенно если это крепкий, мужественный человек. А он именно такой. Я его долго потом успокаивала, обещала сделать все, чтобы помочь, снять боли, но у меня и мысли не было… Да нет же, я бы никогда не смогла.
– Как же вы здесь смогли?
Она посмотрела на него, и опять в ее больших глазах промелькнуло недоумение.
– Это же мать…
– А ведь если по совести, вы со всеми должны быть как с матерью. Я знаю одного очень авторитетного врача, который, уверяя родственников, что для больного все сделано, говорит, что даже для родной матери он бы не смог сделать больше.
– Андрей Григорьевич так говорит.
– Да, Андрей Григорьевич. Вы с ним согласны?
– Конечно.
– Где же логика? Ведь если рассуждать логично…