Капелька нетерпимости

Вечер не отличался от любого другого. Но именно в этот майский вечер, за неделю до своего двадцать девятого дня рождения, Джонатан Хьюз встретил судьбу, прибывшую издали – из другого времени, из другой эпохи, из другой жизни.

Узнал он судьбу, конечно, не сразу, хоть она и села на тот же поезд на том же Пенсильванском вокзале и расположилась напротив Хьюза в облике пожилого человека, почти старика. Ехать было неблизко, через весь Лонг-Айленд; Хьюз стал всматриваться в газету в руках попутчика и в конце концов

– Простите, сэр, но ваш экземпляр "Нью-Йорк таймс" выглядит иначе, чем мой. Шрифт у вас на первой странице какой-то странный. Это что, более поздний выпуск?

– Нет! – Пожилой запнулся, судорожно сглотнул, потом все же выговорил: – То есть да, эта газета вышла намного позже…

Хьюз окинул взглядом вагон.

– Еще раз извините, но у всех остальных газеты одинаковые. Может быть, ваш экземпляр пробный, как бы эскиз на будущее?

– Эскиз на будущее? – повторил пожилой, едва шевеля губами. Одежда повисла на нем мешком, будто он в одно мгновение съежился и потерял половину тела. – В самом деле, – прошептал он. – Эскиз на будущее. Господи, ну и шутка…

Только тут Джонатан Хьюз обратил внимание на дату под заголовком газеты:

2 мая 1999 года.

– Послушайте… – начал было он, но глаза уже обежали первую страницу и в левом верхнем ее углу обнаружили небольшую заметку без снимков:

УБИТА ЖЕНЩИНА

ПОЛИЦИЯ ПОДОЗРЕВАЕТ МУЖА

Обнаружено тело м-с Алисы Хьюз, убитой из огнестрельного оружия…

Поезд прогрохотал по мосту. За окном встала стена деревьев, вытянула зеленые ветви, затрепетала под порывами ветра и исчезла, словно срубленная под корень. Поезд вкатился на станцию спокойно, буднично, словно в мире ничего не случилось. В наступившей тишине глаза сами собой вернулись к тексту:

"Джонатан Хьюз, дипломированный аудитор, проживающий в Плэндоме на Плэндом-авеню, 112…"

– Боже! – крикнул он. – Прочь от меня, прочь!..

Но почему-то вскочил сам и отбежал на несколько шагов, прежде чем старик хотя бы шевельнулся. Толчок поезда бросил Хьюза на пустое сиденье, и он дикими глазами уставился на мелькающую за окнами реку зелени.

Мысли были не менее дикими. Кому понадобилось так зло шутить? Кто пытается причинить ему боль? И зачем? Поиздеваться над недавней женитьбой, над безоблачным счастьем с красавицей-женой? Проклятие! Его охватила невольная дрожь, и оставалось бесцельно повторять: проклятие! проклятие!..

Поезд вылетел на кривую, и Хьюза рывком подняло на ноги. Охмелев от тряски, раздумий и просто от ярости, он бросился к попутчику, который теперь приниженно сгорбился над своей газетой и уткнулся в текст. Одним взмахом Хьюз отстранил газету и вцепился в костлявое плечо. Не ожидавший нападения старик поднял голову, из глаз его бежали слезы. Оба они застыли, вагон громыхал. Хьюз ощутил, как душа поднимается к горлу и покидает тело.

– Кто вы?!

Почудилось, что это закричал не он, а кто-то другой.

Поезд швыряло из стороны в сторону, – мерещилось, что состав

Попутчик содрогнулся, как ужаленный в самое сердце, машинально сунул в руку Хьюзу карточку и побрел шатаясь к тамбуру и в соседний вагон. Джонатан Хьюз разжал кулак, перевернул карточку и прочел несколько слов, которые заставили его тяжело рухнуть на сиденье и заново вчитаться в невозможные слова:

ДЖОНАТАН ХЬЮЗ,

дипломированный аудитор

679—4990, Плэндом

– Не-е-ет!!! – опять крикнул не он, а кто-то другой.

А молодой Хьюз подумал:

"Он – это я? Помилуй Бог, выходит, старик – это я?.." Нет, это все-таки заговор, вернее, цепочка заговоров. Кто-то затеял нелепую шутку с убийством, и кто-то придумал, как довести ее до сведения Хьюза. Поезд, рыча, несся вперед, и пять сотен пассажиров качались, как шайка пьяных конторщиков, прячась за книжками и газетами, а старик перебегал из вагона в вагон, казалось, его преследуют демоны. К моменту, когда Джонатан Хьюз окончательно потерял рассудок, и кровь его вскипела от бешенства, старик добрался уже до дальнего конца поезда.

Они встретились вновь в последнем вагоне, почти пустом. Джонатан Хьюз подошел к старику вплотную, а тот упорно не поднимал глаз. И ревел в три ручья, так что разговор был попросту невозможен. "Кого, – подумал Хьюз, – кого он оплакивает? Ну прекрати, пожалуйста, прекрати…" Как по безмолвной команде, старик выпрямился, утер глаза, высморкался и начал таким тихим, неустойчивым голосом, что Хьюз волей-неволей сделал еще шаг вперед и даже сел, вникая в шепот:

– Мы родились…

– Мы?!

– Мы, – повторил старик, вглядываясь в густеющие сумерки, летящие за окном, как дым пожара, – да, да, мы оба родились в тысяча девятьсот пятидесятом году в городе Куинси на Миссисипи…

"Верно", – подумал Хьюз.

– И жили в доме сорок девять по Вашингтон-стрит, и занимались в центральной городской школе до второго класса, куда перешли вместе с Изабель Перри…

"Опять верно, – подумал Хьюз, – ее звали Изабель." – Мы… – бормотал старик.

– Наши… – шептал старик. – Нас… Нам…

И так далее, в том же духе.

– Инструктором в столярной мастерской был мистер Бисби. Учительницей истории – мисс Монкс. В десять лет на катке мы сломали правую ногу. В одиннадцать чуть не утонули – отец еле-еле сумел нас спасти. В двенадцать влюбились в Импи Джонсон…

"Седьмой класс, – подумал Хьюз, – милая девочка, но, увы, она умерла. Милосердный Боже", – воскликнул он про себя, стремительно старея.

Случилось и еще кое-что. Минута, две, три – старик говорил и говорил. И постепенно молодел, щеки загорелись, глаза заблестели, в то время как молодой Хьюз под грузом давних воспоминаний сникал и бледнел. Один говорил, другой слушал – и где-то посередине монолога они почти сравнялись возрастом, стали близнецами. И был миг, когда молодой Хьюз понял с абсолютной, полоумной точностью, что если посмеет глянуть в оконное стекло, которое ночь превратила в зеркало, то увидит близнецов.