Канун
Шрифт:
Весь мир тогда разделился на праздничных и непраздничных, живых и мертвых.
Так жили вместе чужие, под одной кровлей.
Потом вместе и на фронт попали.
И в один полк: Драковников — комиссаром, Троянов — адъютантом.
На фронте в тяжелых, лихорадочных, невыносимых условиях чувствовал Драковников, что все в нем и кругом — празднично, и рассказывал об этом даже Троянову.
Комиссар Драковников и адъютант Троянов, раненые оба, захвачены белыми.
Оба
Пулеметом их взяло.
Маленькая деревенька настойчиво обстреливалась выбитыми из нее красными. До тридцати пленных, в том числе комиссара и адъютанта, представили пред грозные очи всероссийского бандита-генерала.
Толстый, красный, в светлой шинели с блещущими погонами, перегнувшись на седле, хрипло кричал:
— Кто коммунисты? Выходи! Не то третьего расстреляю.
Багровело и без того красное лицо, и большая, жиром заплывшая рука расстегивала кобур.
Огражденная штыками, как частоколом, молча стояла шеренга пленных.
— С правого фланга каждый третий два шага вперед, арш! — до синевы побагровел генерал.
Первый третий — телефонист штаба полка, латыш — вышел, задрожав мелкой дрожью, но справился — только хмурое лицо посерело. Второй третий, Троянов, — белый как снег, приподнявший раненое плечо, тихо проговорил:
— Я укажу… коммунистов.
— Укажешь? Прекрасно.
Генерал зашевелился в седле.
День особенно радостный.
Оттого ли, что первый теплый, солнечный?
Оттого ли, что праздничный?
Колоннами, с красными знаменами, плакатами, шли и шли, с утра.
В этот день Троянов чувствовал себя особенно плохо.
Тоска невыносимая.
Бродил по улицам праздничным, среди праздничных людей — один.
Угрюмо, уныло шагал, точно за гробом любимого человека.
Думы разные: об одиночестве, о празднике, о расстрелянном Драковникове.
Унылыми обрывками, как в непогодь дождливые облака, плывут мысли.
Троянову не уйти с улицы. Уходил, впрочем, домой. Но дома — нестерпимо: давят стены, потолок, как в гробу.
И опять на улицу.
А кругом веселье, радость.
Весна. Праздник.
В улицу свернул, где не было шествия, в боковую, гладкую, солнцем залитую.
Остановился.
Вдалеке плывут-проплывают черные толпы, как черные волны, и красно колеблются ткани, как красные птицы.
Чудилось, что стоит на последней пяди, а сзади — стена.
И вот — хлынуло.
Хлынула, накатывалась волнами новая толпа манифестантов, и с нею вместе накатывается в блеске и зное солнца кующаяся песня, неумолимая, как море, — песня:
«Лишь мы, работники всемирной»…
Сейчас накатится.
Толпа черным, многоногим телом заливает, как волнами, мостовую.
Толпа — о д н о,
Волны и море — одно.
И красными чайками — знамена.
Не помня себя, отделился от стены, сошел с последней пяди и крик издал звериный, задавленный какой-то, похожий на крик эпилептика, и грянулся под ноги идущих. Кричал громко, раздельно, как заклинания:
— Волна! Топи! Скорее! Захлестни!
— Ваше имя, отчество и фамилия? — спрашивает человек в ремнях.
Вынимает из портфеля лист бумаги, кладет на стол.
Троянов называет себя.
Несколько пар глаз напротив и с боков неподвижно уставились в одну.
— Чем вы объясните, гражданин, ваше поведение на улице при появлении манифестации?
— Постойте, товарищ! — прерывает Троянов.
Человек в ремнях удивленно и пристально смотрит на него.
А он тихо, но внятно:
— Я, Троянов Михаил Петрович, уроженец Петербурга, провокатор, выдавший в 19** году организацию «С. С. Т.», кроме того, на N-ском фронте предал комиссара N-ского полка, товарища Драковникова, расстрелянного белыми в деревне С.
Потом он ясно и обстоятельно отвечает на вопросы, рассказывает, как выдал еще в царское время членов боевой организации «С. С. Т.», потом так же подробно — о предании им и расстреле белыми Драковникова.
Человек в ремнях задает вопрос:
— Что вынудило вас на ваш поступок на улице сегодня? И вот на это… признание?
Тихо, но внятно отвечает:
— Праздник.
— Объясните яснее, — снова говорит человек в ремнях.
Но ответ тот же:
— Праздник.
‹1924›
ПАЛЬТО
С Калязина, Адриана Петровича, грабители пальто сняли. Вечером, на улице. Пригрозили револьверами.
Заявил в милицию. Время шло, а злодеи не обнаруживались.
Да и как найти? Руки-ноги не оставили. Найди попробуй. Петербург не деревня.
Сначала случай этот Калязина ошеломил, но спустя день-два, когда горячка прошла, новое чувство им овладело: сознание невозможности положения.
Нельзя так!
Невозможно без пальто.
Осень, холода на носу, а тут — в рубахе.
Да и неловко, неприлично: дождь, ноябрь, у людей воротники подняты, а он — в рубахе, в светлой, в кремовой. «Майский барин» — так сказал про него мальчишка-папиросник на Невском.
Не сказал даже, а бесцеремонно вслед крикнул.
«Майский барин» — гвоздем в голове, сколько дней.
Положение безвыходное. Как достать пальто — не придумаешь. Денег не было. И ничего такого, чтобы на деньги перевести, тоже.
И без работы. Жил так, кое-чем, случайным заработком, перепискою.