Канонир
Шрифт:
— Вставай, немчура!
Русские! Повезло. Я поднялся.
— Это почему я немчура?
Ратники переглянулись, засмеялись.
— А ты на русском такую одёжу видел? То-то!
— Русский я — вот крест.
Я вытащил из-под рубашки нательный крестик, показал.
— Гляди-ка, не врёт. Ты как сюда попал?
— Пешком.
— Это понятно, что пешком — коня-то мы не видим. Откуда идёшь?
Вот придурок — не учёл я, что вопросы возникнут, думал лишь о том, как к жилью выйти.
— Из Киева, — брякнул я первое, что пришло в голову.
— Далече
— Я и вправду не казак — лекарь я, а пешком иду, потому как возок мой и коней татары отобрали, а может и ногайцы — поди, их различи. Сам еле спасся. В дне пути отсюда на полдень переночевал в брошенной избе.
Ратники переглянулись:
— Не врёт, изба там, брошенная о прошлом годе, и вправду есть. Повезло тебе, что от татар живым ушёл. А одёжа чего такая?
— Из дальних краёв еду, одет по тамошним обычаям.
— Бона как. А мы уж тебя за немчуру приняли. Куда путь держишь?
— В Москву. — Оба ратника скривились, как по команде, и я тут же решил поправиться — недолюбливают Москву в провинции. — Сам-то я из Твери.
— А, другое дело. Мы-то рязанские, на заставе вот стоим.
Всё стало на свои места. Рязань, Тверь, Псков, Новгород долго были самостоятельными княжествами. Когда же Москва силою подмяла их под себя, смирились князья — против силы не попрёшь, но и любовью Москва и москвичи не пользовались. А после той резни, что учинили в Великом Новгороде опричники Ивана Грозного, называемые в народе «кромешниками», их и вовсе возненавидели.
— Земляки, год-то какой сейчас на Руси?
— От Рождества Христова или от сотворения мира? — деловито поинтересовался один из воинов.
Второй же удивился:
— Это ты сколько же на родимой землице не был, что летосчисление забыл?
Первый пошевелил губами и изрёк:
— Одна тысяча пятьсот семьдесят первый год.
Я мысленно присвистнул: «Ни фига себе!» Знакомцев никого уже нет, а на троне деспот и тиран Иван IV Васильевич, прозванный в народе «Грозным». Человек с параноидальными изменениями личности, вспышек гнева которого боялись даже приближённые.
Я помялся:
— Мужики, у вас пожевать найдётся чего?
— Как не быть! Много не дадим — самим до утра в дозоре стоять, однако же и с голоду помереть не позволим.
Воины достали из сумок и отломили кусок хлеба, пару сваренных вкрутую яиц, и отрезали кусок копчёного сала.
Я вцепился зубами в еду; набив рот, кивнул, благодаря. Съел быстро, хотя меня никто не торопил. Оба воина с любопытством и жалостью глядели на меня. Один из них отцепил от пояса баклажку, протянул мне:
— Запей.
Я с удовольствием хлебнул тёплого кваса — всё же не вода.
— Спасибо, хлопцы. Надо идти.
— Тебе лучше вон до того леса, а там — правее, на дорогу и выйдешь, всё сподручнее, чем по полю.
Пройдя до леса, я обернулся и помахал рукой ратникам. Оба смотрели мне вслед. Эх, ребята, знали бы вы, какие испытания у вас впереди…
Дорога за лесом и впрямь
Я бодро шагал по дороге. Всё-таки идти сытым веселее. Когда два дня не ел, все мысли — только о еде.
Шагать пришлось долго, почти до вечера. Встречающиеся ручьи помогали мне утолить жажду. Вода была вкусная, не испорченная цивилизацией — иногда в глубине ручья даже мелькали маленькие рыбёшки. Жалко — снастей нет для ловли. А впрочем — зачем мне снасти, если и котелка для ухи нет, так же как и спичек или огнива — костёр развести. Одним словом — кругом облом.
Когда солнце уже начало садиться, показались избы какой-то деревни. Наконец-то я добрался до людей. Уж если одно село есть, будут и другие, началась обжитая земля. Это не т, что в Диком поле — степь да овраги. Кочевники не живут в домах — они ставят шатры или юрты, перенося их с места на место и передвигаясь за стадом. Два–три дня, выщипало стадо траву — перегоняют его на новое место и переносят юрту. Причём они не просто идут по степи, куда глаза глядят — обязательно рядом ручей или река быть должны. Стадо не напоишь из лужи.
По мере приближения к деревне меня начало охватывать чувство беспокойства и неуверенности. Одет не по местным обычаям, денег нет. Чем буду расплачиваться за постой и еду? Оказывать благотворительность не было принято — каждый должен был зарабатывать себе на пропитание сам. Конечно, пройдёт время, я обзаведусь жильём — будет и одежда, и пища. Но сейчас-то как мне быть?
С ночлегом удалось договориться в самой бедной избе. Место отвели на лавке. Жестковато без матраца, но лучше, чем на улице, на земле.
Утром, войдя в моё бедственное положение — хотя я ничего и не просил, мне дали краюху хлеба, а, посмотрев на мои израненные и кровоточащие ноги, глава семьи без лишних слов протянул мне свои старые лапти и тряпки для онучей.
Поблагодарив сердобольных хозяев, я вышел и двинулся но дороге, откусывая от свежей горбушки. Вот ведь интересно — в самой нищей избе хозяева и спать пустили, и хлеба дали, а в избах побогаче я получил от ворот поворот.
Чем дальше я уходил от Дикого поля, тем больше деревень и сёл встречалось на пути. На исходе четвёртого дня я вошёл в Рязань.
Что делать, где найти приют? Есть хотелось до головокружения. Воровать я не умел, да и моральные принципы не позволяли.
Немного подумав, я отправился к пристани. Днём там кипела работа, лишь немного стихая на ночь.
У причалов стояло несколько судов, на одном из них шла погрузка. С берега амбалы таскали на борт тюки и бочки.
Я попробовал договориться с амбалами, но лишние руки не требовались. Уныло поплёлся я в сторону. Там, в темноте, горел костерок, а вокруг сидели мужики.