Каннибалы
Шрифт:
Не волны, как у Плисецкой. Даше это всегда казалось слишком московским, слишком наивным: раз лебедь, то тут же и волны, пфф! Не округлые, сдержанные, даже застенчивые, очень русские движения Улановой. Не экспрессивные нервные – как у Маликовой. А острые, длинные и легкие, с серебристым отливом. Ее собственные. Неповторимые и узнаваемые, как почерк.
«Поздравляем», «добро пожаловать», «будьте как дома».
«…Но не забывайте, что вы в гостях», – мысленно закончила Даша. Сбросить улыбку,
Что подумали они все, когда им объявили, что питерская балерина после гастролей перешла в московский театр? Что бы ни подумали, они это уже проглотили.
И теперь, на первой репетиции Даши в Москве дружно изображали гостеприимную радость.
Да ну. Конечно, они ей рады. Все после лондонского триумфа получили жирные премии – поверх обычных гастрольных гонораров и президентского гранта. Все, включая миманс. Миманс и кордебалет уж точно работают за деньги, а не за любовь к искусству.
Они должны быть ей рады. Даша еле успевала всем кивать, всем улыбаться.
Люда сперва перешла на рысцу, потом припустила во всю прыть – коридор был пуст, значит, все уже там. Значит, она очень-очень опаздывает. Вечно она опаздывает. Нельзя привлекать к себе внимание опозданием именно сейчас.
Коридоры в закулисной части были низкими, без окон, в белесом свете галогеновых ламп. Так пусто, что слышно было, как лампы гудят. Ей показалось, что… Люда схватилась за угол, чтобы удержать равновесие, заставила себя остановиться, вернуться, заглянуть за угол.
Да, не показалось. Мужик в сером костюме озадаченно топтался на перекрестке двух коридоров и лестницы, заглядывал, пытаясь понять, куда она ведет. И туда ли ему надо.
– Вам куда? – окликнула Люда.
Борис вздрогнул. Он не слышал ее легкий бег:
– К директору балета. Простите, я заблудился. На каком я этаже?
– На плюс третьем.
Люда объяснила, как пройти к кабинету Акима.
– Но он сейчас в большом репзале, – уточнила. – Вам туда, может?
Тот покачал головой:
– Вряд ли. А что, есть и минус третий? – полюбопытствовал с улыбкой Борис.
Она глянула на него внимательнее: клеит, что ли?
Борис поправился:
– Этаж.
– После реконструкции есть все. И минус третий, и минус четвертый, и минус седьмой.
Люда объясняла – и сканировала: костюм приличный, мужику за полтос – чей-нибудь папик. Чей? Или, наоборот, в поиске? Сделала вывод, что нет – занят. Есть что-то такое в глазах. Как у собаки на поводке. Люда потеряла интерес.
– Минус седьмой? – удивился папик.
На прощание – снова набирая скорость – Люда ему пообещала:
– …Но если потеряетесь на минус седьмом, ваш труп найдут только при следующей реконструкции.
А
В коридоре за сценой пресс-секретарь в узкой юбке вешала порцию свежих ксероксов на доску «Пресса о балете». Со всех жирно улыбалась она. Со всех. Ну ничего. Это пройдет. Скоро взошла – так же скоро сдуется.
Вот Марина – Марина работать умеет! Балет это труд. Это работоспособность и выносливость. Это сила, дисциплина, точность. Следить за дыханием. Контролировать мышцы. Зачем выдумывать всякий бред про талант?
Когда секретарь поцокала каблуками прочь, Марина послушала их звук – звук затихающих выстрелов. Подошла к доске.
Ксерокс превратил фотографии Беловой в белый силуэт на черном фоне.
Марина изучила.
Рослая швабра, Белова эта. Нога небось сорокового размера. Уродство. И прыжка нет. Неужели они все не видят, что у Беловой элементарно нет прыжка?
Ничего, еще прозреют. Вот она тогда посмеется.
Марина достала из сумки с туфлями ручку. Нарисовала Беловой синие рога, и для симметрии – синие вампирские клыки.
Обернулась, не видел ли кто. Но коридор был все так же пуст.
Марина усмехнулась. Конечно. Все в большом зале. Лижут ее перед сегодняшним спектаклем.
О, ну удачи. Одно дело – толкаться на сцене лондонского Королевского театра или там у себя в Питере. Там она, может, и сумела пустить всем пыль в глаза.
А здесь – Москва. Сцена огромная. Широкая, глубокая.
Такой сцене нужны размах, скорость. Пушечная сила прыжка… Прыжок Беловой? Ха-ха. В вариации Феи – три жете, чтобы полностью перекрыть эту сцену по диагонали. От одного угла кулис до другого. Только три прыжка. Да она дотянет только до середины сцены, спорим? В лучшем случае.
Надо будет все же заглянуть одним глазком на ее репетицию. Как там дела.
Как Белова будет выкручиваться.
Наверняка, поменяет хореографию в своей вариации. Ей придется убрать эти три жете. Вот тогда-то ее и взгреют. «Фею горы» поставил Маэстро. Балеты Маэстро в Москве – священны.
Все дутое лопается. Рано или поздно. Лучше рано. Марина дала Беловой два года. Максимум. Ей самой к тому времени будет двадцать шесть. Всего двадцать шесть! Еще ничего не поздно.