Каникулы Творца

Рубан Александр Ревович

— По самым важным — всё.

— Ну, всё, так всё. Ты один в кабинете?

— Да, шеф.

— Тогда вот что… Ты бездельник, Савва! Ты халтурщик и бездарь! Ты имитируешь бурную деятельность, размениваясь по мелочам! Ты подражаешь далеко не лучшим экземплярам с Объекта! Если Я вернусь и обнаружу, что ты занимаешься цензурой русскоязычных изданий, а не философской стратегией, Я вкачу тебе выговор! Я разнесу тебя при подчинённых! Я припомню тебе Моисея! Я припомню тебе Зороастра и Джугашвили! Я припомню тебе Баварский эксперимент и кодекс Хаммурапи! Я тебе всё припомню, Савва Ф.! Ты Меня понял?

— Понял,

шеф. Исправлюсь. Уже исправляюсь. Может, посоветовать им издать в Москве полный текст «Несвоевременных размышлений»?

— Ничего ты не понял… А что за «Несвоевременные мысли»? Пешкова, что ли?

— Да нет, зачем же Горького… То есть, можно, конечно, и Горького, если Ты так настаиваешь. Но я имел в виду Ницше. «Несвоевременные размышления».

— А-а… Рано. И вообще, занимайся делом, Савва!

— Делом я, Аристарх, тоже займусь. Я знаю, что Ты называешь делом, и я с Тобой полностью солидарен. Но Ты же никаких указаний мне не оставил! Ты же всё в уме держишь. У Тебя раздутый штат секретарей, и ни одна из них ничего не знает. Они даже не знают, что Объект в запущенном состоянии. В ужасном! Я целых три дня убил на ревизию только северной части Восточного полушария, и у меня уже лысина дыбом, я уже просто боюсь продолжать, мне страшно подумать: а что я обнаружу в других…

— Не преувеличивай, Савва. Два дня, а не три.

— Три, Аристарх. Как Ты свят, три! Я могу расписать их по часам своей ревизии. По минутам!

— Ты хочешь сказать…

— Я хочу сказать, что впервые после мезозоя Ты не замечаешь, как летит время в отпуске, и что я, Твой старый друг и соратник, очень рад за Тебя, несмотря на полный бардак, который Ты мне оставил. Помнится…

— Ну, хватит, Савва! Хватит поминать Мне мезозой. Я уже миллионы раз благодарил тебя за твою помощь. Извини, за твою БЕСКОРЫСТНУЮ помощь!.. И столько же раз Я говорил тебе, что вполне можно было обойтись без той чудовищной резни, которую ты учинил.

— Без радикального хирургического вмешательства, шеф, нам пришлось бы снова терять миллионы лет на…

— Ты слишком буквально понимаешь эти слова, Савва: «хирургическое вмешательство». А у Меня до сих пор перед глазами твои скотомогильники… Ладно. Это бесконечный спор. И бессмысленный: мезозой прошёл и никогда не повторится. Динозавров нет и уже не будет. Ни мирно отсохшие, ни радикально обрубленные ветви эволюции не оживут. К счастью… У тебя есть ко Мне ещё что-нибудь?

— Больше ничего, Аристарх. Разве что вот…

— Ну?

— Да вот, глянуть бы на неё хоть краешком глаза, а?

— На кого?

— На ту, с которой время летит так незаметно!

— Ты пошляк, Савва Ф. Пока.

— Приятного отдыха, шеф! Хе-хе-с…

* * *

Три дня и три ночи Новый Рыцарь, скованный посмертными чарами чудовища, провисел в Мёртвом ущелье под Чёрным Замком, в каких-то полутора футах от каменистого дна, залитого драконьей кровью, неописуемо страдая от голода, жажды и скуки. Правда, первые сутки он, как выяснилось, провисел в беспамятстве, будучи крепко ушиблен затылком о стену. Единственным его развлечением к исходу второго дня было — любоваться собственной работой, проделанной быстро, точно и не без изящества. Но утром третьего дня зрелище обезглавленной драконьей туши уже не доставляло

рыцарю ни радости, ни удовольствия.

Мало того, что мастерски отсечённую голову он так и не смог увидеть, как ни корячился внутри своего стального карцера. Мало того, что старый мудрый ворон, усевшись на виду у победителя, долго смотрел на него, склоняя голову то вправо, то влево, а потом, досадливо каркнув, покинул ущелье и, судя по крикам, увёл за собой всю стаю. (Драконьего мяса сей трупоед даже не отпробовал и соплеменикам не предложил, провидя летальный исход пиршества). Самым неприятным было то, что драконья кровь к полудню третьего дня начала разлагаться, затопляя ущелье непереносимым смрадом.

Только ночью — это была уже третья ночь, — в темноте и прохладе рыцарь смог, наконец, перевести дух и попробовал дышать носом.

Наверное, хватит, подумал он, царапнув сухим языком потрескавшиеся губы. Уж очень однообразно. До утра ещё потерплю, а утром, если снова ничего не произойдёт, придётся умереть и покинуть эту негостеприимную сказку…

Во сне (на этот раз ему приснился сон) он, как в первую ночь наяву, обнимал прекрасную Невидимку, и зарывался лицом в её душистые волосы, и гладил её горячие бёдра, шелковистые до чрезвычайности, и долго не хотел просыпаться, когда его довольно-таки бесцеремонно отделили от стены и уронили на дно ущелья.

— Наконец-то! — сказал Аристарх, открывая глаза и видя над собой угрюмые башни Замка на фоне голубой и весёлой полоски неба. Он попытался поднять ослабевшую руку и не смог.

Эй! — позвал он. — Кто бы ты ни был! Не будешь ли ты так добр снять с меня всё это железо? И глоток хоть чего-нибудь… — Просьбу эту он обратил в пространство над собой, ещё никого не видя, но справедливо полагая, что кто-то же есть рядом.

— Молодой человек! — услышал он чей-то напряженный голос и, с трудом повернув голову, понял, что голос доносится из драконьей дыры. — Молодой человек, вы уже очнулись?

— Да, — сказал Аристарх и только теперь обнаружил, что не говорит, а едва шепчет. — Да! — крикнул он, собрав все свои человеческие силы.

— Имейте в виду: я вас плохо слышу! — сказала дыра всё с тем же болезненным напряжением в голосе. — Фляга с вином должна быть где-то рядом с вами. Напейтесь и немедленно снимайте с себя всё железное. И, пожалуйста, побыстрее: я тут долго не выдержу!

Флягу Аристарх, наконец, нашёл: она лежала под самой стеной, — но дотянуться до неё он смог не сразу. Вино оказалось горьким и, пожалуй, чрезмерно крепким. Оно обожгло гортань, зато придало сил. И всё же, разоблачался он невыносимо долго, под нетерпеливые и всё более страдальческие понукания незнакомца, который почему-то не мог помочь ему, а вместо этого был вынужден сидеть в дыре.

Нательное бельё на рыцаре провоняло потом (увы, не только потом: все-таки, трое суток без движения, в тесном карцере, в котором даже параши не было), и он с отвращением стал освобождаться от него. Усталости Аристарх уже не чувствовал, но вернулась боль. Он едва удержался от стона, отдирая затвердевшие от сукровицы пласты фланели, присохшие к синякам на спине и плечах. Пришлось ещё раз приложиться к фляге.

— Ну, скоро ли вы там? — с совершеннейшим уже страданием в голосе спросила дыра, и Новый Рыцарь заторопился.