Каникулы Кроша

Рыбаков Анатолий Наумович

– Сколько вы хотите за нее? – спросил Костя.

– Мне говорили, она стоит пятьдесят рублей, – нерешительно ответила старуха.

Я вытаращил глаза... Неужели эти фигурки ценятся так дорого?

Костя поставил фигурку на стол.

– Вам надо ее оценить.

– Мне трудно ездить в антикварный.

– Пошлите кого-нибудь.

– Мне некого послать... – Старуха жалко и искательно смотрела на Костю. – А сколько бы вы дали?

– Раз вы так дорого ее цените, вам надо съездить в антикварный.

– Все же сколько бы вы дали?

– Один мой

товарищ выменял отличную нэцкэ на матрешку, – сказал Костя. – Лучше оцените ее в антикварном.

– Куда я поеду... Сколько она, по-вашему, стоит?

– Самое большее – пятнадцать рублей... И то... – Костя снова взял в руки фигурку, – я беру ее потому, что собираю работы Томотады или под Томотаду.

– Она подлинная, – торопливо проговорила старуха.

– Кто это может доказать? – Костя снова поставил фигурку на стол. – Возможно, вам удастся продать ее дороже.

– Хорошо, – вздохнула старуха, – пусть будет пятнадцать.

4

Игорь поджидал нас на улице, и мы пошли в шашлычную. Действовал неизвестный мне их порядок, мне оставалось подчиняться ему и не задавать вопросов. Когда человек всему удивляется, он выглядит идиотом.

Возможно, фигурка музыкантов не стоит больше пятнадцати рублей. Но неприятно видеть, как люди торгуются, в этом есть что-то базарное, лавочное, что-то от объегоривания и надувательства – кто кого околпачит. То ли дело в магазине! Висит цена. Хочешь – покупай, не хочешь не покупай, есть деньги – бери, нет – уходи. Больше, меньше – какое это имеет значение? А Костя торговался. И с кем? С несчастной старухой. Должен был сказать: «Мне это дорого», или еще лучше: «Я подумаю», и уйти. Мужчине унизительно торговаться.

Когда папа уезжает в командировку, мы с мамой обедаем в столовой. Обычно я заказываю блинчики с вареньем. Меня удивляет, что люди заказывают, например, котлеты с макаронами. Ведь блинчики гораздо вкуснее.

Но Игорь насмешливо спросил:

– Ты в детском саду?

И заказал суп харчо, шашлыки и по сто граммов коньяка три звездочки.

Чтобы не опьянеть, я навалился на масло. Говорят, что масло образует на пищеводе пленку, непроницаемую для винных паров. Я даже где-то читал об этом.

– Здоров ты масло рубать! – удивился Игорь.

Меня от масла чуть не стошнило, зато мой пищевод был надежно смазан, мне не был страшен никакой коньяк. Я выпил полную рюмку. Пусть Игорь и Костя не думают, что имеют дело с мальчиком.

Игорь сказал наставительно:

– Коньяк надо потягивать. За границей его пьют только после еды, за кофе.

– Ты давно из Парижа? – спросил я.

– Разве это харчо? Разве это шашлыки? – продолжал выдрючиваться Игорь. – Харчо надо подавать в горшочках, шашлык надо готовить по-карски.

– Большой знаток, – насмешливо заметил Костя.

Костя разбирается в людях, этого от него не отнимешь. Дело даже не в том, что Игорь хвастает, – он слишком громко разговаривает, как будто не для собеседника говорит, а для окружающих. А окружающим,

может быть, неинтересно его слушать, быть может, чужой разговор мешает их собственным мыслям.

Держа руки под скатертью, Игорь разглядывал музыкантов.

– Это вещь! Как положен лак, а! Какой колорит, уникум!

Я бездарен в изо, я уже признавался в этом. Лучше честно признаться, что не понимаешь, чем делать вид, что понимаешь, когда ни черта не понимаешь. И когда люди начинают с умным видом рассуждать об искусстве, меня тошнит. Когда Игорь начинает долдонить: «Свет, колорит, жанр», – хочется съездить ему по затылку.

– Если ты еще раз произнесешь слово «колорит», получишь по затылку, – предупредил я Игоря.

Он невозмутимо ответил:

– Ты темный человек, Крош, тебе чуждо чувство прекрасного. Ты даже не понимаешь, что это за нэцкэ. Уникальнейшая вещь!

– Откуда ты знаешь?

– Я все знаю, я так много знаю, что мне уже неинтересно жить.

– Эрудит! – усмехнулся Костя.

– Эта нэцкэ говорит о бренности всего земного, – продолжал выдрючиваться Игорь. – Были знаменитыми музыкантами, стали нищими. Сик транзит глория мунди... Работа Томотады из города Киото, восемнадцатый век. Томотада – второй величайший мастер Японии...

– А кто первый?

– Мива. Мива-первый из Эдо. Но мне Томотада даже нравится больше. Посмотри на этих музыкантов, какая работа! Цена ей верный кусок.

Кусок! Сто рублей! Неужели эта безделушка стоит таких денег? Значит, Костя надул старуху.

– На любителя и все полтора куска, – хладнокровно проговорил Костя.

Этот откровенный цинизм меня возмутил.

– Ты обманул старуху!

– Почему? – невозмутимо ответил Костя. – В антикварном ей дали бы в лучшем случае десятку.

– Итак, мы облагодетельствовали старуху?

– В известном смысле – да, – сказал Игорь.

– Интересно!

– Попади она на любителя, получила бы больше. А если бы нарвалась на жулика? Что старухе надо? Не пьет, не курит. Когда я ей предлагал десятку, она и то колебалась, – сказал Игорь.

– Ты уже был у нее?

– А кто, по-твоему, разыскал эту нэцкэ? – с гордостью объявил Игорь.

Игорь сбил цену, а потом Костя забрал нэцкэ.

– Вам эта операция не кажется жульнической?

– Нисколько! – ответил Игорь. – Что стоила эта нэцкэ старухе? Ничего! Валялась в доме фигурка. Кто ее приобрел, когда, где, за сколько – никому не известно. Разве это результат ее труда, энергии? Прежде чем напасть на настоящую вещь, истинный коллекционер затратит месяцы, а то и годы на поиски, потеряет массу времени и денег. Ты хочешь, чтобы он к тому же покупал по высшей цене? Тогда проще пойти в антикварный и купить лучшие коллекции нэцкэ. Но это уже не будет коллекционированием, истинные собиратели так не поступают. Понял, Крош? А если понял, то закусывай. Пьешь, а не закусываешь.