Кандалы
Шрифт:
Теперь, когда все кругом кипело, волновалось, готовилось к чему-то важному, большому, враждебному для императорского дома, казалось глупым состоять при этом доме, каждое утро выть технические упражнения и заниматься только физическим состоянием своих голосовых связок.
В нем воскресли прежние почти заглохшие мечты о дешевом, но хорошем журнале, двинутом в миллионные массы. При одной этой мысли он снова загорался, как юноша, чувствуя себя способным сбросить с плеч добрые два десятка лет.
С такими мыслями артист Ильин ехал на извозчике к старому своему знакомому Кириллу Листратову на собрание по
За эти годы Кирилл превратился почти в профессионального подпольщика-революционера, занимая в то же время должность в управлении железной дорога. У него же Ильин почти всегда встречал своего старого приятеля Гаврилова — «графа», уехавшего когда-то с бродячей труппой Андреева-Бурлака, ныне популярного в театральном и газетном мире Петербурга устроителя публичных вечеров: его знали не только в театрах, но и в редакциях левых газет, имевших связи с руководителями подполья. Приехал из-за границы и уже выступал с политическими статьями под новым псевдонимом брат жены Кирилла.
При встречах с этими с виду простецкими, а на самом деле хорошо образованными и всегда деятельными людьми, Ильин отдыхал душой: с него давно соскочило прежнее высокомерие модного провинциального героя, ему часто вспоминались члены юношеского кружка, которых он оттолкнул в свое время: «граф», Вукол, какой-то Фита. Хотелось расспросить «графа» и Кирилла, где находятся их остальные товарищи и что из них вышло. Собираясь начать работу в журнале, он интересовался — не пишет ли уже где-нибудь тот с виду серенький и скромный, а на самом деле подававший надежды Клим?
Каково же было его удивление, когда, войдя в гостиную пролетарской квартирки Кирилла, он прежде всего натолкнулся на этого самого Клима, скромненько сидевшего в уголку дивана рядом с Кириллом. «Граф» в визитке и крахмальном воротничке — стоял перед ними. Все трое чему-то смеялись.
Клим, с маленькой бородкой клинышком, был в черной суконной блузе, подпоясанной очень широким кожаным поясом. Волосы его были отпущены до плеч и расчесаны на две стороны. Он не сразу узнал Ильина, сбрившего бороду и носившего только усы: узнал по голосу и росту. Вспомнил суровость этого человека и съежился, но неожиданно теплый тон, которым говорил Ильин, ободрил его. Что-то вроде неразделенной любви питал Клим к своему бывшему ментору.
— А я как раз думал о вас, когда ехал сюда! — подсаживаясь к нему, сказал Ильин. — Откуда вы?
— С Волги, из того города, где мы с вами встретились…
— Ну, да ведь после этого Клим, как и все мы, много пережил, много путешествовал! — пояснил Кирилл.
— Ничего из этого не вышло! — замялся Клим. — Шатался по свету, а кончил тем, что вернулся в родной город, а сюда приехал побывать.
— Ну, а как у вас дела с литературой?
— Да уж года два работаю в местной газете… Теперь там две больших газеты, не то, что прежде… пишу фельетоны, рассказы, стихи… Ничего!..
— А зачем в Питер приехал? — переходил почти на «ты» Ильин.
Клим сконфузился и, махнув рукой, ничего не ответил.
«Граф» снял с этажерки связку исписанной бумаги толщиной чуть ли не в пол-аршина и с комической важностью водрузил ее на стол перед сидевшими на диване.
— Что это такое?
— Роман нового писателя
— Го-ра! — окая, воскликнул Кирилл. — Ни одна редакция не возьмет читать!
— Ну и пусть не читает! — вспыхнул Клим, — я уеду!..
— Пять лет писал! — похлопав связку, с внезапным вздохом сказал «граф». — Кто знает? Может быть, и неплохо написано, но начинающий… сразу большую вещь… кто возьмет?
— Я возьму! — вмешался Ильин. — Будьте уверены, что уж я-то прочту эту вещь и, если она удалась, даю вам слово — будет напечатана! — И, обернувшись к автору, даже строго спросил: — О чем?
— А это не расскажешь… По архивным материалам окружного суда… Я ведь, вы помните, в уголовном отделении служил… Вообще — народ… Россия… Да не стоит… Наверное, нигде не возьмут!..
— Ну, это видно будет! Напечатают — деньги появятся, тогда здесь останетесь — а фельетоны бросьте!.. Стихов нет ли хороших?
— Лирических давно не писал… с рукописью этой возился. Одно написал в дороге, но еще не готово…
— А ну-ка, покажи! — «граф» протянул руку.
Клим чувствовал себя, как коробейник, зашедший в богатый дом; вынул из кармана четвертушку исписанной бумаги с перечеркнутыми строчками.
— Черновик… его еще надо… того!
«Граф», нахмурясь, пробежал глазами листок. Лицо его приняло озабоченное выражение. Он молча положил стихи в боковой карман и заторопился:
— Сейчас поеду по цензурам… в нашей редакции скажу, что театральная цензура разрешила к чтению на вечере, а в театре — что принято к напечатанию в газете. Стихи появятся наутро после спектакля… — И, обернувшись уже с порога, сказал: — Стих сильный и — ко времени! Ты сам и выступишь с ним на нашем вечере! Экспромтом! Ничего, что ты не знаменит! Зато стихи хороши! Не сдрейфишь?
— Нет, не сдрейфлю!.. — простодушно обещал автор. — Только надо переписать набело!
— Я сам перепишу на машинке в редакции!
— Да прочитал бы сейчас вслух! — вступился Ильин.
— Некогда! Некогда! — «Граф» замахал руками, — После! через час вернусь, а вы тут программу составляйте! Фита приедет! Он всегда опаздывает!
И «граф» скрылся в чрезвычайно хлопотливом и озабоченном настроении.
— Фита, — удивился Ильин, — помню Фиту. На вечеринке тогда пел легким баском студенческие песни!..
— Фита! — иронически повторил Кирилл. — Не-ет, это теперь не Фита! Восходящая звезда — известный Жигулев!.. Публика валом валит в Москве на его выступления! Слышали?
— О Жигулеве, конечно, слышал и рецензии читал!.. портреты его в гриме видел! Как поет — не знаю, не слышал, но гримируется он по-новому!
— Да, новые образы! — Кирилл вздохнул, закурил папироску. — Он ведь был до вашего приезда на Мариинской сцене… Пытался давать там эти образы! Так куда! Не позволили… Каждый день у него скандалы были с дирекцией: «Не хочу петь Сусанина в бархатном кафтане с золотым галуном! Дайте мне простой мужицкий кафтан!» — «Нет у нас простых кафтанов! Сусанина в нашем театре всегда полагалось петь в бархатном! Подайте прошение в монтировочную часть!» и так далее… Принудил их послать за кафтаном в Александринку. Образ Сусанина дал новый, обаятельный, по-своему… Во время «Чуют правду» публика плакала! Все-таки перевелся в частный театр и вот в Москве пошел наш Фита в гору!