Кандалы
Шрифт:
Он крикнул только:
— Ну, держись, батя!
Развернулся и, подпрыгнув, нанес ему сильный удар в плечо.
Челяк даже не покачнулся, удар показался ему слабым, и он покраснел от гнева.
— Только-то? Эдакая у тебя сила? Щенок! Мыльный пузырь! На тебя дунуть — разлетишься!
Подошел, легонько, почти ласково ударил его наотмашь костяшками левой ладони в левый сосок.
Кубарем покатился Ванюшка.
— Вятютя! валяный сапог! осиновое дерево! — И, топнув ногой, закипел: — Вон с моих глаз! Убирайся куда хошь! И покудова не услышу,
Тут Челяк схватил сына за пояс, поднял на воздух одной рукой, потряс и, опустив на землю, небрежно ткнул в спину.
Иван по инерции пробежал несколько шагов, упал, потом быстро, с необыкновенной ловкостью вскочил, обернулся и, грозя отцу кулаком, прокричал:
— И не приду! И знать тебя больше не хочу! Не ворочусь никогда!
Как был — в порванной рубахе, без картуза — зашагал по степной дороге. Теперь он жалел, что не изо всей силы ударил отца: но ведь и страшно было ударить. Тогда отец еще больше рассвирепел бы и так хватил бы кулачищем, что и костей не собрать.
Мать бегом догнала его, сунула в руки узелок с хлебом, картуз и поддевку.
— На-кось, Ванюшка, далеко не ходи, ступай в Займище, у Листратовых побудь денек-другой, а я уговорю отца-то! Горячий он… Несусветный! И пошто расходился эдак?
Сын принял хлеб, картуз надел, поддевку бросил обратно.
— Не надо мне ничего вашего! Проживу и так, не маленький! В город пойду, скоро не ждите!
И зашагал по большой дороге.
Шел долго, не оглядываясь, а когда оглянулся — на горизонте около мельницы, махавшей крыльями, виднелась чуть маячившая фигура матери.
Целый день шел степью и, наконец, увидал становище степное. Рабочая артель на молотьбе собралась у палаток — было воскресенье, все были при деньгах — недельный заработок получили, в орлянку играли, много сошлось народу, и медяки на кругу стопками лежали. Поел хлеба, подошел к ним — никто и внимания не обратил, много в артели было таких ребят в кумачовых рубахах с белесыми волосами в кружало. Долго глядел на игру, захотелось и самому метнуть, да пятака не было. Подошел к телеге, подошву сапога будто невзначай густой колесной мазью намазал и потихоньку на завалящий пятак наступил. Монета прилипла, и поставил Ванюша свой пятак на кон. Сразу повезло — выиграл целую стопку меди. Стал и сам метать — дивное счастье повалило: как ни метнет мальчишка — так орел, ни разу решка не легла.
Отняли у него метательный пятак, дали другой, но другим пятаком Ванюшка метал так же ловко, как первым. Загреб все ставки — груда медяков получилась, завязал их в материн платок из-под хлеба, узел получился большой, тяжелый. А тут уже и вечер наступил, игра кончилась, зажглись кругом костры, в котелках кашицу с картошкой начали на ужин варить. Позвали к котлу и счастливого игрока, расспросили — откуда и куда идет, смеялись:
— В городу-то, ежели гроши есть — дюже гарно! счастливый ты: материно молоко еще на губах не обсохло, а обчистил усих!
Приспособили его ночевать
— Ось мала дитына неразумна, а яка удачлива!
— Дуракам счастье! — закончил кто-то, засылая.
Заснул и Ванюшка, положив узел с деньгами в изголовье.
Рано утром — чуть солнце над степью взошло — проснулся: нет в изголовье ни узла с деньгами, ни народа кругом: покончивши работу — уехали, а деньги обратно взяли.
Умылся Ванюшка травяной росой и пошел дальше по дороге. Пусто было, безлюдно в степи. Молотьба кончилась, на придорожных березах желтый лист золотился.
Шел и все оглядывался: мать ему вспоминалась, маячившая позади на горизонте, и вдруг видит — догоняет его издалека высоченная старуха: издали, вырезаясь на светлом фоне утреннего неба, казалась она великаншей с длинным подолом темного платья, худая, загорелая, с посохом, большущими шагами отмахивала. Как ни прибавлял шагу Ваня, оглянется — а она все ближе и выше становится. Вот уж близко совсем, как «журавель» колодезный двигается, мах у нее большой. Своротил с дороги, сел под березой. Подошла старуха прямо к нему.
— Ты что, внучек? куды идешь?
Поглядел на нее Ваня — высокая, смуглая, сухая, нос у нее ястребиный, однако не такая большая оказалась, как издали чудилось. Голос добрый, села с ним рядом.
— Отдохни-ка, милый, устал, чай? что у те рубаха-то рваная и нет котомочки? голодный небось? хлеб-то есть ли у тебя? дай-ка я те рубаху заштопаю!
Рассказал ей, что хлеб весь вышел, а есть хочется. Рассказал, как выиграл деньги в степи и как люди у него деньги украли.
— Народ ноне со всячинкой быват, обедняли все, вот и честности меньше!
Развязала свою котомку, покормила случайного спутника, ототкнула глиняный кувшин, квасу дала испить. А город уже на горизонте виднелся: стояло над ним желтое облако песчаной пыли, сквозь которую вырезались колокольни церквей, и синела за ним спокойная, как сталь, сияющая под солнцем Волга.
— Пыли-то, пыли-то сколь там, не продохнешь! — сказала старуха, поглядев на город из-под ладони. — Ты пошто туда идешь-то?
Ваня слегка запнулся, пожал плечами:
— Работы искать… Не знаешь ли, бабушка, где бы там на пристани поработать?
— А это, милый, иди ты прямо на склады купца Шехобалова, у самой у Волги. Промзинску артель спроси… Грузчиков там нужно, я знаю.
И вдруг, сделав ястребиное лицо, резко спросила:
— Пашпорт есть?
У Вани не было паспорта, но он сказал твердо:
— Есть!..
— Ну вот, отдохнем перед городом и пойдем вместе, я тебя доведу.
Старуха положила котомку под голову и заснула, а Ивана сомнение взяло: что она про паспорт так строго сказала? Добрая она или злая? а вдруг прямо в полицию приведет? Прислушавшись к ровному дыханию спящей, потихоньку встал и пошел по дороге туда, где над городом золотилась песчаная пыль.