Кандалы
Шрифт:
Клим в страшном возбуждении сбросил одеяло, сел и сжал худыми ладонями свою голову о длинными волосами.
— Ну, вот и забыл! — горестно вскричал он. — Мозг мой горит! Голова готова разорваться! Страшный наплыв мыслей, и вот — забыл самое главное, что хотел сказать! Но вы же знаете, вы только притворяетесь… Подскажите же мне, подскажите!
— Успокойтесь, ложитесь в постель и ждите! — авторитетно сказал человек в халате. — Все будет сделано, вы все получите, что вам полагается получить — только нужно лежать спокойно и не волноваться!
Клим послушно лег, не спуская с посетителей
Они повернули к двери.
— Тиф, конечно! — вполголоса сказал доктор, — и кроме того, острое нервное расстройство!
Они остановились у порога, похожие на двух зловещих птиц, о чем-то очень тихо поговорили.
Едва захлопнулась дверь, как Клим — в одном белье — соскочил с постели, шатаясь, подбежал к двери и, ударяя в нее ногами и кулаками, закричал:
— Воротитесь! вернитесь! вспомнил!
Он прислушался. Мертвая тишина была ему ответом.
— Ушли!
Клим снова застучал кулаками в двери:
— Подождите! вот что я вспомнил: «Есть на земле великий дурак! Друзей он принимает за врагов, а врагов за друзей! Грудь его полна страданий, корабль без руля и сердце без надежды. На голове его дурацкий колпак с церковными колоколами вместо бубенчиков! И когда его страдания становятся особенно невыносимыми, он трясет головой, чтобы звоном колоколов оглушить себя! Но придет время — он так придавит мизинцем ваши умные головки, что мозг ваш брызнет до звезд!»
Он засмеялся и вдруг умолк. В стеклянный глазок двери на него смотрел чей-то живой, внимательный, наблюдающий глаз.
Клим отпрянул назад и, словно поняв что-то страшное, вдруг грянулся навзничь на холодный каменный пол.
На площади между старым Займищем и бывшею «Детской барщиной» около школы была устроена трибуна с колоколом на столбе, напоминавшем древнее вече.
Под тревожный звон этого колокола все Займище сбежалось на площадь: ни в школе, ни в сборной избе, ни в Народном доме огромная толпа не вместилась бы.
На трибуну, одетый по-праздничному — в красной рубахе, в суконной поддевке, подпоясанный красным кушаком, с открытой головой, с волосами в кружало, — поднялся Лаврентий.
Вокруг него тесными, густыми рядами стояла вооруженная боевая дружина из здоровых молодых парней с винтовками на плечах, все были одеты, как Лаврентий — празднично и молодцевато, с шапками набекрень. Уездный телефон, устроенный на земские средства помещиками для их удобств, — приспособили для сношений с городом: там, в земской управе дежурил у телефона надежный человек, фельдшер Солдатов. На другом конце телефонного провода в конторе кандалинской больницы находилась жена Солдатова Антонина. У околицы была поставлена вооруженная стража, остановившая подъехавшую бричку, в которой сидели земский начальник и старшина; их пропустили.
Подъехав к трибуне, они вылезли из брички.
— Что здесь происходит? — спросил земский.
Лаврентий ответил:
— Происходит собрание, для того чтобы отправиться в Кандалы на выборы нового старшины. Раз уж вы приехали, то нашим земским сходом поручено мне сказать вам, что освобождаем вас от ваших обязанностей. Передайте ваши должности тем, кого мы сами изберем, а вы нам больше не нужны.
Старшина
Когда бричка покатилась по дороге за околицу, Лаврентий начал говорить. Он сказал:
— Крестьянский съезд постановил не подчиняться больше земскому начальнику, а собраться всем выборным от сел и деревень волости в волостное село Кандалы и там выбрать всем народом своего старшину или председателя, который служил бы не земскому начальнику, а народу. Народ сам составил свои законы. Сейчас вы их услышите.
Вышел Владимир Буслаев и громким, звучным голосом прочел только что написанные съездом законы.
Народ одобрил их шумными рукоплесканиями.
Вся деревня, стар и млад, бабы и дети — все были на площади. Все чувствовали: происходит что-то серьезное и радостное, но пока еще не сознавали, что Займище уже отложилось от царской России и стало существовать как самостийная республика, надеясь, что вся Кандалинская волость и прочие волости всего государства начнут жить по-новому.
В установленном порядке на трибуну выходили все желающие говорить и говорили. Неожиданно близко к сердцу приняли это событие женщины. С трибуны говорили бабы и девки, говорили лучше, горячее мужиков. Говорила скопидомка Ондревна, пересыпая свою речь мудрыми народными изречениями, говорила Паша, говорила дочь Яфима, Саня, и многие другие женщины деревни. Все они призывали своих мужей, отцов, братьев и женихов на это хорошее народное дело.
Народ плакал от радости. Создалось повышенное, сердечное настроение, как на пасхальной заутрене. Обнимали друг друга, целовались, плакали.
В этом настроении решили тотчас же всей деревней идти через соседние деревни в Кандалы, где была волость. Решили сказать кандалинцам: в городе поднимаются рабочие, идите и вы с ними, тогда и вся округа пойдет, все восемнадцать волостей! Пусть-ка с этим посчитаются в городе, когда Большая Волга скажет: «Да здравствует Волжская республика!»
И открылось народное шествие.
Впереди всех с лицом значительным и вдумчивым, с посохом в руке, с опущенной на грудь головой шел Лаврентий, за ним густой толпой шли мужики, бабы и девки — вся деревня. Сзади же потянулись возы с провизией и дорожными вещами: извещены были все восемнадцать волостей, чтобы присылали своих выборных да готовились бы защищать народную власть.
Пели революционные песни. Пели серьезно и вдумчиво, как молитву. С женскими голосами выходило ладно и стройно.
Кругом расстилались поля, покрытые первым недавно выпавшим снежком. Был солнечный, мягкий день. За Волгой виднелся горбатый, угрюмый Бурлак, а на горизонте — Жигули, видевшие на своем веку всякие виды и смотревшие вдаль с вечной суровостью. Волжане шли радостно, в сердцах их была весна.
Молчалив и озабочен был Лаврентий, песен не пел. Тяжелой поступью, в огромных кожаных сапогах, с широкой чуть-чуть наклоненной спиной, шагал он, напоминая нагруженную волжскую баржу, медленно плывущую серединою великой реки. В голове его толпились тяжелые мысли: Лавр проверял в уме своем план задуманного большого народного дела. Народ, веривший в него, как в самого себя, послушно шел за ним, как идут дети за отцом.