Канцоньере

Петрарка Франческо

Но с раздутого ветрила

Вижу брег: иную жизнь –

И взываю к потопленью.

Не из тяги к потопленью –

Но чтоб просто видеть гавань,

Обрывающую жизнь!

Но мне вид: сижу в дубке,

Донельзя полны ветрила

Ветра – в сторону утесов.

Коль живым уйду с утесов

И изгнанью-потопленью

Вдруг натянет нос ветрило,

Чтоб мне кинуть якорь в гавань,

Притушив огонь в дубке –

Я б такую

принял жизнь!

Давший потопленью жизнь,

Мне, в дубке среди утесов,

В гавань прежде вдуй ветрило!

LXXXI. Io son s'i stanco sotto ‘l fascio antico

Я так устал под заскорузлым грузом

Моей порочности, моей вины, –

Что стать боюсь добычей сатаны,

Предавшись снова ненавистным узам.

Когда-то мне польстил своим союзом

Дух запредельный, борствуя за ны, –

Но кинул мя для горнея страны:

Мой взгляд его не ловит, ходит юзом.

Но глас его поныне все в ушах:

Убогие, вот лоно благодати,

Придите, коли сила есть в ногах!

Да кто ж тепла мне столько сможет дати,

Чтоб стал я аки голубь во перах –

Чтоб от тщеты земной мне воскрылати?

LXXXII. Io non fu’ d’amar voi lassato unquancho

Я вас не разлюбил, любезный друг,

И ввек не разлюблю, извольте видеть, –

Но как себя устал я ненавидеть!

Как надоело жаловаться вслух!

Хочу гробницу белую вокруг,

И над – прозванье той, кому обидеть

Меня легко – во мраморе откнидеть:

Я там наедине с собой сам-друг.

Но если сердце, полное любви,

Еще вам дорого не для издевок –

При нем вы прячьте коготки свои.

Пусть сплин ваш ждет других командировок,

Пусть гнев ваш дальние ведет бои, –

Простив меня за все, в чем был неловок.

LXXXIII. Se bianche non son prima ambe le tempie

Пока не стали белыми виски

И прошлое не стало настоящим, –

Я буду кланяться стрелам свистящим

Амура, кои на помин легки.

От них теперь не жду какой тоски

Иль тщи, откуль исхода не обрящем:

Проклятая стрела с жужжаньем вящим

Мне только что царапает соски.

Глаза теперь не плачут, хоть убей их,

Но в них слезы пока еще стоят,

Поднаторелые в своих затеях.

И чувства – греются, а не горят,

И сплю иль нет – в оказиях обеих

Сна роковые девы не смутят.

LXXXIV. Occhi piangete: accompagnate il core

– Глаза,

настало время плакать вам:

Чрез вас погибель наша вторглась в сердце.

– Ах, нет, мы в этом только страстотерпцы,

К тому ж, мы плачем, как подстать глазам!

– Нет, уверяю вас, Амур бы к нам

Не смог попасть, не распахни вы дверцы.

– Ах, да, но с сердцем мы – единоверцы,

Так вот и наказанье б пополам!

– Ну, нет, позицьи ваши как-то хилы:

Вы составляли первый эшелон, –

На вас пришелся натиск вражей силы.

– Вот так всегда: у сильных свой закон,

Поди-ка докажи им свой резон,

А слабые – неправы и унылы.

LXXXV. Io amai sempre, et amo forte anchora

Любил всегда и все еще люблю,

И с каждым днем готов любить сильнее

Тот угол, где печаль мою развею,

Едва я от любви перетерплю,

Себя я там тотчас развеселю

И все земное от души отвею,

Но более – пред ней благоговею,

Которой мысленно прийти велю.

И вот она проходит предо мною –

Так благостна, так дивно хороша,

Что вот уж сердце вновь болит тоскою.

Изъязвлена, истерзана душа:

Не знай надежды я за высотою –

В моем углу я пал бы не дыша.

LXXXVI. Io avr`o sempre in odio la fenestra

О, как мне ненавистна эта щель,

Откуда бог в меня стрелами лупит:

Меня он ими, видите ль, не губит, –

Но мне хотелось бы уйти отсель.

Земная жизнь – тюрьма, а не отель:

Тут тысяча недугов вас острупит, –

И жаль бессмертную, когда наступит

На горло ей влеченья дикий хмель.

Несчастная, ей знать бы не мешало –

Из опыта, изрядного уже,

Что время мчит к концу нас от начала.

Уж сколько раз я баял ей, душе:

Пшла, жалкая, нам уходить пристало,

Пока в довольстве мы, а не в парше!

LXXXVII. S'i tosto come aven che l’arco scocchi

Как добрый лучник в миг, когда стрела

Уходит с тетивы, наверно скажет:

В цель попадет она или промажет –

Нормально или нет она пошла, –

Так, милая, и ваших глаз дела

Ясны вам ране, чем меня повяжет

Сердечная истома и обяжет